ЧИТАЛКА                                                               Б У Р С И Т Е Т

   

 

Глава третья

- «Опята» и их «лукошко» - Террор Минаева-старшего – Сыч откололся – Лакомый объект, рвач-инспектор – Опята совещаются – Ограбление Минаева-старшего – Его небывалые чудачества во трезвости -

Пашка Минаев полулежал на обшарпанном диване в тесной дворницкой  и поводил отрешенным взглядом по стенам. Прямо перед ним довольно искусный крупный  монтаж. Небрежно, без малейшей потуги, одной рукой держал над головой огромную, в его рост буквищу “О” улыбающийся Антон Таранов, так оно в жизни и есть, силищи у него предостаточно. Рядом Вадька Мерзликин, белолицый кудрявый блондинчик с карими глазами, силенки у него, конечно, не те, хиляк против соседа, а потому и букву свою “П” держит, как штангист рекордный вес. А это сам Пашка, на пьедестале собой изобразил “Я”, вернее, вписался соответствующей позой в контуры буквы. “Т”, стоя на лопатках, одной ногой держал Юрка Корнев, “Сыч”, этот откалываться все чаще и чаще стал в последнее время, дружка себе завел незаменимого. Последняя “А” висела в воздухе, опираясь на струю, что выдувал, выкатив глаза и раздув щеки, смешливый толстяк Венька Пухов, этого нет вообще, уехал в другой город.

О П Я Т А... Общество пяти апостолов...

  Да, Мешалкин был на верном пути, чутье его не подводило, из его группы питомцы немного нервировали педпроцесс.

  Пашка вздохнул и сел за стол, стал вырезать буквы из старых газет и журналов про запас, за делом время идет быстрее, не так нудишься, друзья, самое малое, через час подойдут.  Вадька может прийти пораньше, ему нынче мести. Он посмотрел на график, ну да - ему, а завтра Антону. Скоро год как они метут этот участок, Пашкин двоюродный брат, мастер домоуправления устроил такую подработку, дворников-то в новых микрорайонах не хватает. Все они, кроме Вадьки, жили в Журавлевке, старом поселке города.

  Рядом с графиком, над диваном висел устав, пять заповедей, над которыми в свое время поломал голову Пашка, а затем красиво вывел цветной пастой Вадька. Понемногу многословье отошло, истаяло, отстоялась же, стала руководством к действию одна - “одергивать зарывающихся”.

  Выше, вся стена щедро залеплена вырезками из плакатов и журналов, фотографиями и рисунками, это тоже монтаж, коллаж, где все пронизано одной темой - опята и спортивные звезды, бегущие на пределе сил, гонщики-велосипедисты и мотоциклисты, всадники, люди на дельтапланах, лыжах и санках, спортивные автомобили, животные от оленей до черепахи, все-все-все мчатся к одной цели, центру монтажа, заветной мечте и пределу желаний опят, крутолобому и юркому “запорожцу”. Аппарат, что они задумали приобрести уже даже присмотрен и приценен, он даже обрел имя - “Лимузия”. Еще месяцев десять и покупка состоится, касса опят подрастает! Без Лимузии фирме никак нельзя, столько суетных всепогодных дел, да и по России-матушке есть задумка прошвырнуться в каникулы...

   Пашка снова, в который раз, вздохнул и тоскливо глянул на часы, медленно идет время, ох и медленно. Дома оно, конечно, часок бы промелькнул быстрее, но там тыкался из угла в угол всегдашне пьяный папаша, нервничал, послал за добавкой друга, а тот что-то придержался в пути. К Пашке он почти не приставал, но Пашка сам отцовскую рожу в такие минуты уже давно видеть не мог. Редко, очень редко удавалось ему видеть его трезвым.

  Минаеву-старшему чуть за пятьдесят, но на лицо он совершенный старик - кожа морщинистая с медносиневатым оттенком, волосы седые с мочальной желтизной, но телом еще крепок, сказывался постоянный физический труд, работал он слесарем на ремонтном заводе.

  Ну как можно смотреть на него спокойно! Пашка содрогнулся от омерзения и передернул плечами, припоминая только вчерашний вечер, подобных которому бесконечная череда, теряющаяся где-то в самом раннем детстве.

  Пришел отец вчера относительно трезвый. Примечал за собой Пашка, как непроизвольно, в тоскливом ожидании поджималось его сердце при хлопке ворот при его появлении. За время, пока родитель шел к дверям, он обращался к некоему всесильному распорядителю всего и вся в этом мире, кого зрительно никак себе представить не мог, но молил его, чтобы отец был трезвым, уж очень нехорош он всегда в подпитии: зол, агрессивен, драчлив. Глава семьи вчера в избу зашел не сразу, походил по двору, что-то кхекая, зашел в баню, сарай.

  - Пашка, - заговорщицки шептала мать, округляя серые глаза, - он, собака двуногая, прячет что-то, или деньги, или выпивку, вот бы найти, заспит ведь.

  - А-аа, ну его, связываться-то еще...

  Пашка давно и безошибочно научился определять, в каком состоянии в тот или иной день приходит домой отец, сколько выпил, знал все его промежуточные фазы, от кристальной трезвости до полнейшего ошаления. В момент его вчерашнего появления на пороге он определил разгорание огня, порция топлива в организм только что поступила, и потому движения еще были четкими, разговор внятный и ровный, болтливость лишь нарастала, аппетит был отличный, изредка резалась так не присущая ему, фальшивая минутная ласковость.

  - Вот,  мать, получка, - высыпал он на стол кучу скомканных бумажек, много, но одни рублевки и трешки. Глянул на себя в зеркало и поправил гребешком хохолок, кусты щетинистых бровей, бледноголубые глаза воссияли гордостью и самодовольством. - Корми мужиков покрепче, - он потрепал сына за голову, - в точку я говорю, да, Павло?

  - И это все?! - недоуменно подняла мать взгляд от стопки разглаженных денег, усмехнулась презрительно. - Не шутишь, случаем, кормилец?

  - Что, мало? - насторожился отец, подался в ее сторону, сурово насупливаясь.

  - Так ведь, почитай, на тридцать с лишним больше всегда приносил в расчет. - Это было преувеличением, тактическим ходом, комплиментом супругу, чтобы пристыдить его, сравнивая нынешнего с ним вчерашним, более работящим и честным, менее пьющим.

  - Ах ты тварь! - уязвленно поджал он и без того тонкие, даже незаметные губы.

- А долги?!

 - И выпил уже опять, хоть бы раз посуху пришел, обрадовал, и когда уж ты ее, Илья, нажрешься?..

  Пашка за спиной отца сморщился и задвигал многозначительно бровями, предлагая матери прекратить бесполезные высказывания, но она отмахнулась и продолжила упреки. Просто она спешила, как знал Пашка, спешила побыстрее использовать те редкие минутки небольшой трезвости, когда мужа еще можно было пронять, пробить хоть чуть-чуть пока еще непрочную преграду опьянения. Но преграда уплотнялась и прочнела на глазах.

  - Я пойду, пожалуй, - Пашка сделал вид, что собирается на улицу.

  - Ку-уда?! - испугалась мать и сделала знак из-за кухонной занавески, помолчу, мол, сынок, так уж и быть помолчу.

  - Да иди, - двинул щетками-бровями отец презрительно. - подумаешь, она не разрешила.

  - Ну конечно, - фыркнула мать , - разрешальщик, а уроки ты за него делать будешь? Там одной математики с иксами не расхлебать, да, Пашунь?

  Пашка кивнул, вздохнул и подумал обреченно, что из дома, разумеется, нынче не вырваться, про уроки она, конечно, подзагнула, слукавила, какие там уроки на дом могут быть при учебе в бурситете. Батю мало интересовали дела сына, обдурить его легко, глядишь, образумится и не станет выступать так рьяно. Только прахом пошли надежды на его благоразумие.

  - Опять без мяса? - повозил ложкой в тарелке отец. на столь ясный небосвод его настроения набежала тучка.

  - На вши, Илья Афанасьич, покамест в магазинах ничего не дают, - горько пошутила мать.

  - Как в прорву какую отдаешь, тащишь, и все мало, - набирала мрачных тонов, укрупнялась тучка, - а как за стол, то постись, Ильюха, жуй капустку.

  - Возами тащишь, - подсказала мать, - за нынешний месяц аж семьдесят три рублика заколотил, да из тех же вырвал еще двадцать пять на прожор. А ведь ешь-то исправно, не забываешь, так что еще надобно разобраться, кто же кого кормит?

  - Во-он ты запела как, так не хватает? так ты еще недовольна?..

  - Да будет вам! - взмолился Пашка. - Ну, папка, ну, перестань!

  - Так обидно, сынок, вкалываешь как...

  - Только бутылочки отлетают.

  - Да-аа? А ну-ка, - он грохнул кулаком в стол, - давай назад деньги! - Все, тучка выросла в тучищу, могучую и переспелую громом-молниями. - Деньги сюда, я говорю! Я их сыну лучше отдавать буду... Чего-оо?! - От удивления он приоткрыл рот - вплотную к его носу была приставлена подрагивающая, с душой и большой старательностью выкрученная дуля. - Да я за кукишки руки пообрываю! - Молнией сверкнула брошенная в голову матери ложка, загромыхал откинутый в сторону стул - грянула гроза.

  - Ну, мамка, мамочка! - крикнул Пашка. - Ну, зачем ты его травишь?! - Он изо всех сил прижимал руки к груди, стараясь унять нарастающую дрожь.

   Но мать, словно оглохла и ослепла от ярости, не могла уже удержать так долго копившегося негодования.

  - Кормилец бесштанный! Хуже нищих ведь уже ходим!

  - Да хватит вам! - заорал Пашка. О-оо, как всегда хотелось ему в такие секунды перенестись туда, где в стенах царит уют и покой, где люди говорят улыбчиво, доброжелательно и ровными голосами. Но нет, не сыскать такой лазейки из этой хваткой трясины обстоятельств, да и как бросишь мать в такие минуты.

  - Это я - нищий?!  Деньги сюда, быстро, - тянул руку отец, - деньги, и я ухожу, уж я-то сумею взять на них кусок мяса! - Но образцовая дуля все также целила ему в переносицу. - Деньги! гадина! сука! - задыхался отец от ярости, пытаясь отодвинуть сына в сторону.

  - Оборванец поганый!

  - Н-на! - попытался он достать кулаком мать. Пашка, уперев ладони в его грудь, безуспешно теснил.

  - Слаб еще, сынок, - удовлетворенно отметил отец, - жидковат. Да ты не думай, Павло, я ее не трону, заберу вот деньги по-хорошему и уйду. Раз я - оборванец, раз меня не кормят, уйду, - играючи потеснил его грудью. А мать все также отважно держала его на прицеле дули, чем несказанно ранила самолюбие.

  - А-аа! - махнул рукой Пашка и отправился в другую комнату. - Царапайтесь сколько влезет, отводите душу. - Его не отпускала дрожь, глаза застилали слезы. Состояние такое, что запросто бы начал месить руками и ногами всех подряд, и правых и виноватых, крушить все, что ни попадет под руку, может тогда хоть чуток полегчало бы, вышло бы скапливаемое озлобление. Ну, что это за жизнь? неужели взрослые, вроде бы, нормальные люди не могут положить конец этим бесконечным концертам, его пытке, договориться о чем-то тихо и нормально.

  - Так не дашь?- зловеще шипел отец.

  - Не дам, у тебя семья, Илья, не только о своей глотке надо думать.

  - Ла-адно...- Хлопнув дверью, он вышел.

  Пашка видел в окно, как отец наведался в сарайчик, где, наверняка, выпил еще. Стискивая кулаки и мыча от бессилия,  заметался по комнате. Грохнуть его, что ли? подумал он со злой решимостью и достал из потайной ниши небольшой самопал. Заряд тут был что надо - пара картечин, черного пороха больше мерки, только вот заряд довольно старый, может подвести. Пашка сменил затравку и достал из буфета новый спичечный коробок, чтобы ширкалка не подвела. Стал репетировать быстрое выхватывание самопала из ниши, чем отвлекся и немного забылся, успокоился.

  - Мамань, - строго сказал он, - я тебе обещаю, будешь перечить ему, уйду в общагу, завтра же, меня и так уже, как психа какого колотит.

  - Ладно, сынок, ладно, обидно только, не человек я разве.

  В сенцах закашлял отец.

  - Шепчетесь все, договариваетесь, - покривился он, - союзнички...

  - Вы мне оба одинаковы, - пробормотал Пашка. Отец стал мрачно доедать остывший суп.

  - Давай, Илюш, доедай, чайку попьем, да я со стола убирать буду, - миролюбиво заговорила мать, она уже отошла, откипела, из отходчивых, - уберу да пусть Паша садится уроки делать. - Полезла в подпол за вареньем. Отец молча встал, подошел и сильно пнул в грудь ботинком.

  - Эт-те, курва, за оборванца.

  Мать сдавленно вскрикнула и осела, скрючиваясь, в черный зев лаза.

  - Гад! Козлина! Эсэсовец!..- Пашка даже не помнил, как подскочил к нему, и стал яростно молотить по неясно маячившему овалу ненавистного лица. Через секунды три опомнился, отскочил к порогу, но тут же, опять забыв об опасности, к подполу, откуда осторожно, с остановившимися глазами поднималась мать.

  - Да не придуряйся...- начал было отец.

  - Я пристрелю тебя, запомни, посажу за мамку! за это таких козлов сажают!..

 Что интересно, отец, вроде как, напрочь забыл о нападении, хотя лицо его красноречиво цвело пятнами от ударов, он все еще остолбенело торчал среди кухни явно ошеломленный ходом событий. Мать села на пол, свесив ноги в лаз, не в силах встать.

  - Вот, Дуся, дожились, - встрепенулся отец, - наше дерьмо-то, а кроет-то как, козло-оом...

  Мать тихо кашляла, прикрывая губы ладонью.

  - Чего-то во внутрях хрустнуло, - пояснила она сыну виновато, - вздохнуть не могу на полную силу.

  - Меня-аа, козло-оом?!.

  - Посажу, по-са-жу,- заключил уже убежденно Пашка, немигающе вытаращиваясь в юлящие отцовские глаза.

  - Так я - козел?

  - Ты? Да гораздо хуже, ты - хорек... твое место в лесу или клетке! - Пашка отвернулся от него и уже почему-то, даже сам на себя дивился, без опаски стал помогать матери подняться. - Поса-аадят, как миленького упрячут...

  - Так вы сгорите, раньше чем я сяду, - пообещал отец из-за притворяемой двери.

 

  Кошмар! вновь содрогнулся Пашка от таких воспоминаний. И зачем этот человек живет с ними, неужели ему приносит какое-то удовлетворение их мучать, неужели не понимает, что его уже ненавидят, и все держится пока на его силе и забитости малограмотной жены. Но ведь даже сейчас, в любой из моментов, все может кончиться для него крайне плохо, доведенный до отчаяния Пашка запросто разрядит самопал в его бедовую головушку. Нет, надо действительно сажать его к чертовой матери, пока не довел до такого греха. Кошмар!

 

  Явился Вадька, взял метлу с лопатой и ушел мести. Там работы-то от силы на полчаса, участок асфальтированный, ветром продуваемый. Антон пришел заметно взволнованным.

  - Да чуть не смахнулись прямо в автобусе с тремя хиппаками, - пояснил он.

- Стоим себе с братаном Коляном на задней площадке, заходят эти... поддатые так средненько. Один запрыгнул другу на руки и давай хныкать, как ребенок капризный, сесть, мол, хочу. Подошли к двум парнишкам, стали укорять за бескультурье, нечуткость. Те струхнули, встали. Наглеют, в общем, ребята, хамят до упора. Все помалкивают. А вот Колян не стерпел, подошел, цап одного за плечико, ох, извините, мол, я - инвалид Куликовской битвы, тут такая болтанка, а я весь состою из протезов, сесть бы мне, раны сильно ноют. Они в кипиш, но Колян уже крайнего на ноги вздернул, отодвинул, ко второму тянется, ну, а я стоящих в сторонку отдавливаю. Видят,  ловить нечего, сошли, столько наобещали разного уже с улицы, хоть досиживай остатки жизни в погребе.

  Но все это чепуха. Нарисовался один объект, змеи капроновые, такой объект, что всем объектам объект, наглец из наглецов!..- Всегда молчаливый Антон нынче смотрелся неслыханным говоруном. - Я давно, вообще-то, слышал о его подвигах от мужиков, но как-то не верилось, а вот нынче узнал подробнее, из первых рук. Оказывается, он и батю тряс и Коляна...

  - Таран, ты можешь бормотать внятнее, - возмутился Пашка, - какой объект, какой наглец? ничего не понятно...

  - Да гаишник, Полукаров, есть такой бравый старшина.

  - Я тоже слышал про такого, - кивнул  Пашка, - бате один алик рассказывал, как права у него выкупал, он его пьяного прижучил, полсотни пришлось выложить.

  - Он с бати сначала четвертак содрал, - сказал Антон, - тот мотоколяску обогнал, телепалась та от силы километров под двадцать. Тормознул его Полукаров и объявил нарушение, участок, мол, улицы с запрещенным обгоном. Батя давай поначалу спорить, что не обгон, а объезд. Старшина смеется, мне, мол, виднее, раз я инспектор, а вот очень принципиальные у меня всегда страдают больше. И давай ковырять: шлем не застегнут, аптечка недоукомплектована, резина на передке лысая... Батя уж и не рад был, что связался, сунул было красненькую, но уже не проходит, мало, пришлось на четвертак раскошелиться. А чуть позже снова тормознул, за превышение скорости, вместо сорока - сорок один километр с долями вымерил и снова угреб на лапу, на этот раз червонец. Ух и злился батя, даже деда надоумлял, ты, мол, с богом часто беседы заводишь, так дай ему заявку, чтобы у хапуги этого все  глисты  через глаза его бесстыжие повылазили.

  - Ну и как мы к нему подступимся? - хмыкнул Вадька. - Он ведь при исполнении служебных обязанностей.

  - А-аа, -  раздраженно   отмахнулся   Антон,

- заны-ыл... Старшина и Коляна пару раз останавливал, “газон”-то его рыдван был каких мало, долгожитель, так что придраться всегда можно было при желании. Но братан на лапу ни копейки не дал, штраф платила фирма, на пересдачу ходил, а потом  вообще плюнул на такое ремесло нервическое, в слесаря подался.

  - Судя по всему, дядя хоть и наглый, но очень осторожный, мудрый, - желтые глаза Пашки оживленно заблестели, - с какого вот только бока к нему подступаться?

  - Колян рассказывал, что когда заруливал еще на севере, объявился в тех краях такой же вот полукаров, житья мужикам не стало, отключили его как-то раз и клизму поставили, спирта не пожалели, и тут же в прокуратуру звяк, приструните, мол, мусорка-охальника, пьяный в стельку на трассе буйствует.

Проверили - точно, в дымаган...

  - Ну, нам такие номера не по плечу, - усмехнулся Пашка, - надо как-то без отключений. Досье надо скопить...

   Неожиданно заявился Сыч. Друзья обрадовались, но для начала накинулись с упреками, куда, мол, запропастился, чего носа не кажет, ни в “лукошко”, ни в училище. Поделились планами, нажимая на то, что помощь его была бы как никогда кстати, ибо дел невпроворот. Но былого взаимопонимания уже не получалось. Юрка хмыкал скептически, больше отмалчивался, набухая раздражением, - страсть как не любил нравоучений. Парень он был довольно броский, симпатичный - белолиц, черноволос, в синих же со сталинкой глазах частенько стало проглядывать превосходство над прочими окружающими, кого природа одарила скупее.

  От встречи к встрече с друзьями он все больше осознавал - не по пути ему с ними, интересы их ему стали почему-то казаться совсем наивными и детскими. Какое-то никому не нужное правдоискательство, мечта о покупке авторазвалюшки, путешествиях, дурацкая коллективная работа, теперь вот травля милиционера на подходе, ерунда какая-то, понарошке все, по-детски.

  Другое дело Вольдемар Амарантов, которого они почему-то сразу невзлюбили и окрестили “Холеным”, ни одного зряшного  слова и дела у этого всегда собранного красивого мужчины двадцати пяти лет от роду, умница, остряк, друг, каких мало, ненавязчивый, чуткий, верный и щедрый.

  - А ты основательно прибарахлился, - отметил Пашка, - джинсяры фирменные, куртец кожаный, даже печатку где-то хапнул.

  - Не жду милостей от природы, беру сам...

  - Где плохо лежит, - подсказал Вадька.

  - Не делай много ля-ля, за метлой следи, - резко оборвал Сыч, - а то я быстро тени под глазки наведу.

  - Ну а все-таки, поделился бы открытием, где можно взять без милостыни от природы, - поинтересовался Пашка, - мы бы тоже взяли, Лимузию поскорее выкупили. Ведь одни только твои штанцы сотни полторы тянут...- Уж кому как не друзьям было знать, что в семье Юрки едва сводили концы с концами, полтора года назад умер отец, тянул из дома последнее старший брат-пропойца, мать хваталась за голову.

  - Да подработал! - совсем уже зло приоскалился Юрка. - Времени хватает! И вообще, какое вам дело до моих тряпок? Подумаешь, деятели... общество, отчет им подавай... детсад сраный! - Юрка дерзко и презрительно осмотрел “лукошко”.

  - Ого! - подал голос удивленный Антон.

  - Просто всегда были и будут плебеи, серый табун, люди, думающие только о куске хлеба и новой заплате на драные штаны, и люди, умеющие жить на широкую ногу, красиво.

  - Так мы - первое, серый табун, а ты - второе, белый скакун, - покивал Пашка.

  - Вы просто пока не замечаете существующих возможностей. Кругом же швы и прорехи, только чуть-чуть разуй глаза, нагнись и подними то, что валяется под ногами. Ведь все, абсолютно все, о чем вы мечтаете, упирается в деньги, каждый из вас это все прекрасно понимает, ради этого все мы пошли в бурсу, чтобы побыстрее иметь собственные гроши, покупать то, что хочется нам самим. Но грошей все нет и нет, вот вы и тужитесь, в игрушки играетесь...

   - С чужого голоса поешь, Сычара, - поморщился Пашка, - слова-то сроду не твои, заемные. Воровать, что ли, нас зазываешь из швов-то и прорех?

  - Дурак! - отшатнулся Юрка. - Чего мелешь?!

  - Ходишь болонкой у ноги этого Холеного.

  - Заткнись... мухомор!

  - Чего-оо?! - начал привставать Антон. - Это про какие ты там новые заплаты на наши старые штаны буровишь, пидр?

  - Да видал я вас всех в гробу! - даванул спиной дверь Сыч и выскочил, знал, против силушки Таранова рыпаться бесполезно.

  - Вот так перелицевался, опенок, - поцарапал затылок Вадька.

  - Он уж с полгода такой, - процедил Пашка, - просто помалкивал. Гадина этот Холеный, нутром чую, гадина ядовитая.

  - Может уработаем как следует, чтобы отстал? - предложил Антон.

  - Да он, говорят, боксер-перворазрядник.

  - Против лома нет приема.

  - Что толку-то, али не слышишь чего сам Сыч поет? - хмыкнул Вадька.

  - А-аа, ну их, - махнул рукой Пашка. - Некогда пока с ними панькаться, посмотрим, как дело дальше пойдет.

  - Во! - вскочил Вадька. - Есть идея, как захомутать Полукарова!

  - Погодь с секундочку, Вадюх, - попросил Пашка. - у меня к вам, мужики, дело есть, личное, неотложное, долго голову ломал, пока вот насмелился вам сказать. В общем, папенька мой разненаглядный зверствует эти дни совсем не на шутку, отобрал у мамки все деньги, дерется козлина...- он полуотвернулся, стиснул зубы  и часто-часто заморгал, - совсем житья нет нам с мамкой... хоть из дому убегай, глаза завязавши. Есть у меня одна мыслешка...

   Услышав суть предложения,  друзья расхохотались, загомонили, обсуждая детали плана. Стоящий по ту сторону двери Сыч досадливо плюнул и пошел прочь - о нем, похоже, говорить больше не соберутся.

- Ничего, вы еще вспомянете Юрку Корнева, - пообещал он, обращаясь к скобоченной, мутной в облаках луне, единственному за что можно было зацепиться взглядом в густой темноте. Оскользнулся на обледенелом тротуаре и упал. Встал, поозирался и со злостью вытер мокрые ладони о джинсы. - Ничего, вспомянете, на карачках приползете!..

              *                  *                  *

  Журавлевку облетела новость - ограбили Минаева-старшего. Возвращался он домой затемно, по родной улице, каждую кочку которой знал назубок, скорее, налокотно да наколенно, само собой, в изрядном подпитии, и вот нате вам, неожиданно споткнулся и упал. Уверял, что якобы проволока была натянута. Ну, упал, полежал себе да встал бы, дело привычное, так ведь тут же на спину уселся какой-то молодец, ухватил за волосы и встремил под лопатку что-то острое, нож, чего кроме него, да приказал на ушко помалкивать. Два помощника же в момент выпотрошили карманы, Илья Афанасьевич даже земельку чуток покусал с досады, ибо уплыл заветный сверточек с деньгами, сто шестьдесят три рублика. Лежал он, как велено для охраны здоровья, потаенно, без шорохов, и не ведал чем все-таки разгневал одного из нападавших, только при отходе тот трижды пнул по ребрам и в грудину, сильно пнул, старательно, даже хакал от усердия.

  Домой глава семьи явился трезвехоньким и каким-то пошелковевшим, размягченным и обходительным, в который круг рассказывал разбуженным жене и сыну о человеческой подлости, ведь он, раскаявшийся шел домой с одной святой целью - докопеечно вернуть отнятое, то есть жили бы они весь месяц сытно и безбедно, как в раю.

  По трезвости, нежданной и продолжительной, он стал чудить - то навозит воды в баню, то примется латать крышу, а однажды остервенел настолько, что переколол кучу комлей, что вековечно загромождали угол двора. За ужином Илья Афанасьевич откушивал так высокочтимые им фрикадельки и пельмени, немного ворча на несомненный рост долгов. Супруга деликатно напоминала, что, мол, есть еще в этих стенах, хоть и завалященький, но мужик, кормилец, глава семейства, кто в грядущий аванс без особых усилий погасит все ссуды. Для того же, чтобы ему работалось более радостно, высокопроизводительнее, пища должна быть вкусной, питательной и легко пережевываемой. Супруг сокрушенно, согласно кхекал - вверху у него три с половиной зуба, внизу - семь, факт, с которым приходилось считаться.

  Зубов же так мало осталось потому, что он безжалостно удалял их сам при первых же болезненных сигналах. В таких случаях, изощренно сквернословя, для наркоза, он опустошал стакан водки и минут десять прохаживался, затем доставал круглогубцы отирал их о штаны для стерилизации и доотказа разевал рот перед зеркалом. Мыча от страшливого отвращения, торопливо исчезала жена,  Пашка, не без волевого усилия, но оставался, брала верх любознательность.

 Скрежет металла о кость зуба, хруст приподнимали все волосы на голове и теле. Наконец, чревовещательное бубнение прекращалось, исторгался кромешный мат. Остатки бутылки шли на полоскание полости рта, само собой, без сплевывания. А вскоре,  он уже храпел, поскрипывал оставшимися зубами, бормоча что-то маловнятное, даже кое-когда жестикулируя, не на шутку серчая на некоторые персонажи своих динамичных сновидений.

  Отужинав, хозяин укладывался на пол, на половичок, чадил папироской, вполголоса бубнил комментарии телепередачам, какие вполглаза смотрел все подряд сразу по двум телевизорам. Да, телевизоров марки “Рекорд” у Минаевых было два. Первый они взяли в кредит. Оставалось два взноса, когда Илья Афанасьевич приволок точно такой же, только чуть поцарапанный и неисправный. Оказалось, он вознамерился помочь другу, собутыльнику, грузчику универмага при разгрузке товара, но подвели торопливость и опьянение - споткнувшись, уронился вместе с ношей. В тот же день, нарушив правила торговли, ему помогли оформить второй кредит. А вскоре заглянул телемастер и за считанные секунды оживил близнеца. Покупателей сыскать так пока и не удалось и хозяин решил, что в данном недостатке есть и свои достоинства, стал смотреть два канала сразу, один немой, другой со звуком, в зависимости от интереса к передаче.

  Пашка с матерью не могли нарадоваться на размеренную и спокойную жизнь, столь редкую в этих стенах. Совсем нормальная жизнь наладилась, и они наслаждались ею, как никто ощущали ее течение, смаковали столь желанные дни и даже часы.

  У всех из нас бывают радости, у кого-то их больше, у кого-то меньше. Чем их меньше, тем они почему-то больше осязаемы.

 

     ЧИТАЛКА