ЧИТАЛКА                                                               Б У Р С И Т Е Т

   

 

Глава четвёртая

 – Удачная охота автоинспектора – Фотослежка – До костей промерзший Мерзликин – Повально-принудительная стрижка бурсацких голов – Огнестрельные забавы – Пуля Смычка в вершке от головы Мерцалова -

 

 Старшина Полукаров не хватал звезд с неба, мудро удовлетворялся тем, что имел, малым, вроде, и неброским. Ему чуть за сорок, более десяти лет в ГАИ. При желании мог вырасти, рекомендовали на учебу - не пошел. Сослуживцы недопонимали, ведь умный мужик, за плечами педучилище, дошфак, к пенсии до капитана мог вырасти играючи, но нет, он не распалялся, не обольщался такими перспективами. Красивый мужчина, крупный, породистый, веяло от его фигуры властью, уверенностью в себе. Случалось, в кабинет, где сидели инспектора, вламывался какой-нибудь шалый нарушитель, в званиях не смыслящий, главного исчисляющего по наитию, так вот всегда они, такие нарушители, ошибались, обращались к Полукарову, хоть и сиживали рядом нередко майоры.

  Нелюдим был старшина, замкнут и неразговорчив, работать предпочитал в одиночестве. Поговаривали, что очень уж у него липучие руки, но только поговаривали, служакой он числился в ГАИ образцовым, да и о ком во все времена не поговаривают, разве накинешь платок на чужой роток.

  Но, действительно, Альберт Тарасович дань с нарушителей взимал давно, систематически и хладнокровно. Дающие дань даже судорог никаких не предпринимали по его обличению, осознавали - бесполезно, улик никаких. Так, поворчат в узком кругу, стравят пар да и умолкнут, да и к тому же у самих рыльце в пуху. Осторожный Полукаров тщательно выверял каждый из своих шагов, действия его не носили никакой системы, чутье и опыт подсказывали делать шаги нестандартные.

  И все же любимое место у старшины было - безлюдная остановка на трассе, километрах в десяти от Гумбейска, областная трасса, лучше прочих дорог в районе ухоженная, несомненный магнит для лихачей. Остановка, стандартный навес на холме, откуда далеко, на обе стороны просматривалась дорога. Видимость для водителей при подъеме ограничивалась, поэтому обгон запрещался, больше того, за километр до остановки дорога со стороны Гумбейска имела небольшой плавный поворот, что тоже явилось причиной другого запрета, ограничения скорости до пятидесяти километров в час.

  Действия на этом месте у инспектора разнообразием не отличались, чего и не требовалось - безлюдье, все просматривается на километры вокруг, даже разговаривать он позволял себе в полный голос. Вот и нынешним утром он привычно поставил свои “жигули” за навес, с дороги не видно, зашел под крышу, закурил и стал рассеянно, казалось бы, поглядывать по сторонам, пошла работа.

  Тишина. Воздух чист и неподвижен. На золотистые иглы еще невидимого солнца сладострастно нанизывались немногочисленные в той стороне тучки, рыхлые и заспанные. Морозец, трава поседела от инея. Старшина легонько постукивал себя по бедрам и плечам, прогоняя озноб, мычал незатейливый мотивчик. Пребывая в хорошем настроении, будучи здоровым, сытым и отдохнувшим, Альберт Тарасович на некоторое время почувствовал себя радостной частицей матери-природы, напитался жалостью к сидящей на столбе вороне, нахохленной и угрюмой, без сомнения, голодной и холодной. Тебе-то каково, милая птаха, нагишом, без тепла очага, молвил он грустно. Та на звук голоса шевельнула телом, похожим на беспарусную ладью, и ругательски каркнула. Старшина вспомнил, что живет  эта дрянь очень долго, что вредитель, и стал прибрасывать, смог бы или нет снять ее на таком расстоянии с первого выстрела. Заключил, что с ружья так  запросто, с пистолета - вряд ли.

  Пошли редкие машины, больше порожние грузовики, и автоинспектор лишь пренебрежительно сплевывал горькую от никотина слюну. Но вот завиднелся грузовой “Москвич”, скорость не меньше сотни. Водитель, парень лет тридцати, даже не пытался оправдываться, кивал согласно и яростно потирал шею, горел он синим пламенем - скорость превышена, ручник не работал, обгон, резина на двух скатах “лысая” и, самое главное, не было накладной на перевозимую обувь. Старшина неумолимой рукой засовывал его удостоверение во внутренний карман.

  - Не губи, начальник! - взмолился парень. Ворона испуганно снялась и тяжело замахала прочь. - Проси, чего хочешь!

  - Ну-уу, молодой человек, как вы дешево цените свои права, - пошуршал Полукаров принятым червонцем и сунул в брюки. - Глубоко ошибаетесь, причем в несколько раз ошибаетесь. - Он вытянул из грузового отсека пару сапожек, изготовленных явно в какой-то из артелей быткомбината. - Тэ-экс, - скептически осмотрел он обувку, - сорок третий... Нога у меня какая-то нестандартная, сам не могу понять, не то сорок второй, не то сорок третий, - пожаловался он парню, - но эти, по всему, должны пойти, надо примерить. Вот что ваши права стоят, голубь ты мой сизокрылый, - потряс он сапогами, - да и то так, на мягкое сердце.

  - Э-ээ! -  рубанул   обреченно  рукой  парень.

- Бери... И чего людям не спится, - пробормотал он, вставляя  удостоверение в потертые корочки.

  - Работа у нас такая, - отечески улыбнулся инспектор.

 

   Транспорт пошел совсем  гуще, лихачей старшина только успевал осаживать, но брал  не у всех, большинство карал как положено - кому штраф, кому дырку в талон. А потом наступила пауза, машин поубавилось. Полукаров бесцельно походил вкруг навеса, по дороге. Покачал головой удрученно, какие-то шутники, то ли силачи, то ли краном затащили на крышу навеса ржавый-прержавый бак, он до этого на обочине несколько дней валялся, уронили, должно быть раззявы с перегруженной машины металлолома. Претяжеленная штука, стенки миллиметра на три, он пробовал, даже с места не шелохнул железяку чертову. Скорее всего, на крышу бак закинул какой-то пьяный хохмач на погрузчике, прикидывал инспектор, на кране хлопотно, лапы-опоры надо откидывать. Бывают же на свете придурки, вздохнул старшина и залез в машину - окоченел изрядно. Завел двигатель, включил печку, приемник, извлек из сумки термос  и бутерброды - хорошо! Не так уж и дурна жизнь рядового  инспектора, прижмурился он на залитое солнцем пространство.

 

   Окоченел не только Полукаров, еще сильнее задрог Вадька, лежащий под колпаком бака. Когда старшина в последний раз заходил под навес, он не на шутку опасался, что его выдаст громкий стук зубов. О-оо, как проклинал себя Вадька в эти минуты. Так опрометчиво дать замуровать себя в этот ледяной гроб. От бетона плит и металла калило столь всепроникающей стылостью, что уже через полчаса он совершенно одеревенел, не спасли ин ватные брюки, ни полушубок. А теснотища! Только и елозь чуточку скрученный в зародыш, с коленок на бок и обратно. Ох и дурачок! но кого винить, как не себя, сам ведь предложил эту фотоохоту, он с ненавистью скосил глаза на “Зенит” с телеобъективом. Вадька даже несколько раз ловил себя на мысли, что близок к отчаянию, готов закричать, попросить помощи у того же старшины, потому как самому из этого склепа вылезти сил никогда не достанет.

  В который раз он умостился на четвереньках, сжался в комочек, спрятав лицо в коленях, тащательно подоткнул под себя полы полушубка, решил скапливать тепло дыхания. Ах, съемка, съемка. Он чуть не заголосил от досады, когда инспектор выторговывал сапожки, а у него уже настолько почужели пальцы, что ни затвор взвести, ни резкость навести, ни видоискатель протереть, куда он умудрился дыхнуть. Такие кадры ушли!..

  И все-таки, порой, на него, Вадьку, накатывают сомнения, во имя чего же они придумывают себе искусственные трудности, может, действительно, как говорит Сыч, все это лишь детская игра. Ну зачем он здесь корчится от холода, если мог в эту минуту полусонный и разомлевший слушать вполуха бубнение преподавателя в теплом классе. Чтобы одним хапугой стало меньше? Ну, стало. Что дальше? Если бы он был один. Да кто они такие, в конце концов, чтобы лезть в подобные дела? Ведь должны быть специальные подразделения, люди, следящие за порядком в той же милиции. Н-да, лучше бы, конечно, заключил он, орудовать тут кинокамерой. Но пока о ее приобретении нечего и мечтать. Да, деньги нужны везде. Взять ихние траты только на доставку сюда этого бака, только одного бака! В один прием была  истрачена половина ихнего дворницкого дохода, сделан шаг назад от Лимузии.

  Стиснув зубы, он напрягся каждой жилочкой тела и надолго задержал дыхание в попытке прогнать неотступную дрожь, озноб. Он никогда так не замерзал, это что же, простывать из-за этого рвача, заболеть, а то и копыта откидывать? Ох и болваны! и все ведь вроде продумали, а про такой пустяк как холод в абсолютной неподвижности, в металлическом гробу, забыли.  Ох и болва-ааны! Он глянул в глазок, может уехал старшина? Как бы не так, пригрелся скот в машине-то, а может и вздремнул даже. Эх, присесть бы раз полста, пробежаться километр-другой...

  Прав отец, деловитости, сметки и хватки в сыне ни на грамм. Хотя и отцовская деловитость ему тоже претит, недолюбливал он предка за очень уж рабское поклонение рублю, постоянную гонку за клиентурой, выгодными заказами, типичный фотолакей, никакой гордости, а ведь он мастер, профессионал каких мало.

  Вадька прислушался, двигатель перегазовывал, а вот и заурчал потужливо - отбывает ненаглядный, наконец-то. Он замычал и стал раскачиваться и толкаться в стенки бака уже без опаски быть услышанным. Наконец-то - свобода, движение до пота, скорее бы в училище, такое тепленькое, родное и уютное!  Училище... он непроизвольно поморщился, вот и учеба, разве по его искреннему желанию, так, увязался за друзьями, да и школа порядком осточертела. Он и музыкалку вот также отмучал по хотению мамы, сто-оит себе теперь баян, напитывается пылью. А вот фотография ему понравилась, только не гонка бесконечных, однообразных “карточек”, нет, фотография глянулась ему как искусство, не как ремесло...

 

  - Вадюха ! - изумился Пашка, когда бак отвалили в сторону. - Опенушек! Да у тебя ведь губы синие!

  - З-ззадубарел, - косноязычно сказал Вадька, челюсть непроизвольно плясала. - З-зубы инеем заросли.

  - Сейчас разомнемся, - пробасил Антон. Они спрыгнули с крыши и принялись толкаться, бегать, рогоча беспричинно, Вадька часто падал, совсем тупо подчинялись одеревеневшие ноги. Да и друзья прочернели изрядно, они ведь тоже на свежем воздухе неподалеку отсиживались.

  - По коням, змеи капроновые! - скомандовал Антон, усаживаясь за руль отцовского “Урала”. - Надо еще на второй урок успеть, а то Шпик уже телеграммы во все концы отбивает...

  Вадька залез в коляску и укрылся с головой накидкой. Вдруг, ни с того, ни с чего едва не расплакался, так хорошо ему почему-то стало с друзьями, враз испарилось все сомнения и ожесточение, ушла досада на собственную глупость. Стало даже стыдно за недавние мысли. Разве у него когда повернется язык пожалиться, подвергнуть сомнению то, чем они с друзьями занимаются, да никогда! Ради вот этаких минуток “хорошо” он готов и не на такие испытания.

  Никто кроме них не сможет подарить ему таких минуток. Он крепко зажмурился и счастливо улыбнулся. От них он такие проявления своего умиления тщательно маскировал, стыдился, был уверен, что не поймут, засмеют.

  Мотоцикл взревел, от ускорения Вадьку вмяло в сиденье,  а на резком развороте едва не выдавило вправо. Антон с техникой обращался круто, но умело, технику чувствовал и в надрыв, на излом никогда не пускал.

                 

                                                         *            *             *

  Мастер довольно скептически похмыкал на объяснение - внезапная поломка мотоцикла в дороге - и посоветовал добираться до места учебы, как все, автобусом, не гробить здоровье по такому холоду. Наказал также строго, чтобы безо всякого ропота шли на стрижку. Училище уже бурлило в обсуждении данного массового мероприятия.

  Надобно сказать, что решение о повальной стрижке было подсказано, в основном, соображениями гигиеническими, а не эстетическими. А все затем,  что в некоторых буйных, не особо тревожимых мылом-шампунями шевелюрах, не так давно завелись посторонние многоногие существа. Факты, в общем-то, единичные вызвали у медсестры мистическую панику, весть достигла санэпидстанции, гороно - родилась инициатива.

  После линейки, на которой прозвучала ошарашивающая новость о прибытии бригады парикмахеров, добрая треть личного состава разбежалась. Кто подался к трассе, домой, кто забился в общежитие, кто отступил в спасительные заросли старого оврага, где мастерски разведя бездымные костерки и выставя дозорных, мальчишки решили пережидать страшное время. Некоторые из оставшихся спокойно, без крика, уведомили мастеров, что стричься не собираются еще года два, до армии, и пусть только кто попробует их тронуть. Другие, помягче характером, вымаливали разрешение у директора и его замов, имея на то весомый аргумент - головки их были ухожены, надушены, а у кой-кого даже завит-подкрашен локон. Третьим же пришлись по душе неразбериха и шум, скомкавшие на нет весь учебный процесс, равно как и сама стрижка, бесплатная и своевременная. Словом, как бы то ни было, работы двум парикмахерам хватало и даже не на один день.

  В учительской, что превратилась в мужской зал, яростно заклацали ножницы, и взвыли машинки. Спешка неизбежно накладывала отпечаток на качество работы, ограничивала творческие возможности, и потому кое-какой из клиентов искренне негодовал, скорбно разглядывая себя в зеркало, роптал на тех, кто так грубо попрал его своеобычность.

  - А посвежел-то как, зайчик, - фальшиво умилялся представитель педсостава и ласково накалывал ладошку на ежик затылка, - глазы бы от тебя не отрывал, красавчик...

  - Да пошли вы к бесу! - нырками уходил тот от вымученных ласк. - Ну, кому это надо? уши теперь, как у чебурашки торчат.

  Следовала совсем корявая шутка, что и ушки подравнять можно, и ученик недоуменно оглядывал автора нелепицы с головы до ног, и откуда, мол, только у людей веселье режется в столь ответственный и серьезный момент.

  На уроке НВП заглянула Лепетова и объявила, что минут через десять подойдет очередь их группы шагать к парикмахерам. Пашка с Вадькой решили сдаться, не конфликтовать лишний раз с мастером, Антону, как и некоторым другим ребятам стрижка не требовалась, сами любили короткие прически.

  - Та шо ж такэ робится! - горестно запричитал Смычок и, вцепившись в чуб, стал раскачиваться из стороны в сторону. - Куды тильки от таких дядьков ховаться?!. Иттенька ! - метнулся бесенок на соседа, обвивая его шею. - Как же нас, коханэнький, бабоньки на танцах признавать будут?

  - Т-тебя п-по запаху,- степено расцепил тот руки друга, - у т-тя ведь н-носки с мясом срослись.

  - И тебя есть по чему, тараторочка ты моя рыжманная...- Больше взывая к вниманию класса, попросил ласково. - Иттенька, покажь бутылочку со святой водичкой, ну покажь, будь ласка, не жмись...

  Витя осуждающе покачал на друга головой, испытующе глянул на военрука, соседей, на конопатое лицо набежала тень сомнения.

 - Та нэ трухай, - наседал Смычок. Не дождавшись, пока Витя стронет объяснение, пояснил сам. - Шукав Иття кругом снадобье от заикания, чуть за границу не уехал, в Мордовию, а вонэ пид боком, в Ольховатке, бабуська одна производит в виде святой воды, цистернами люди увозят. Могутнейшее средство, три глоточка в день и через неделю...

  - М-ммесяц.

  - Во, и через какой-то месячишко все как рукой снимает.

   Уступив настоятельным теперь уже коллективным просьбам, Иття продемонстрировал окружающим чекушок с кристально чистой водой. Пашка сделал вид, что крупно глотнул и заговорил восторженно.

  - Ой, п-пправда! Б-ббесп-пподобно!..

  - И сколько ты заплатил за это? - поинтересовался Истомин.

  - Т-та п-пустяки, сальца там шм-маточек, яичек д-десяток.

  - И помогает?

  - П-пока незаметно, рано, п-позавчера ведь взял т-только.

  - Не переборщи тильки, коханэнький, не пей помногу, а то затараторишь чаще автомата Калашникова...

   - Ну, что, бойцы, пора шагать на эшафот... то бишь, салон красоты, наводить марафет в ваших зарослях. Только потихоньку, на цыпочках.

   - Винтовочки ба взять, а, Виктор Васильевич, их ведь там полчища, неужели толкаете на рукопашную?

  - Ну, хватит, потише-потише! Таранов, отвечаешь за дисциплину среди оставшихся.

   - А сами-то не подстрижетесь, на халявку-то? - поинтересовался Вадька, скептически оглядывая несколько подзапущенные волосы военрука.

  - Одним из первых, - заверил Виктор. - Ты не болен, случаем, Мерзликин? Лицо-то как полыхает.

  - Да нет, здоров. - Вадька потер глаза и замаскировал ладошкой широкий неудержимый зевок, отогрелся и напала сильнейшая сонливость.

                    

                                                           *             *             *

  Простыни в пылу работы даже не встряхивались, инструмент не менялся и не протирался, и Виктор почувствовал, как к горлу катнул ком брезгливой тошноты, но на попятную идти было поздно. Зато личный пример благотворно повлиял на общее настроение группы, почти не тратилось время на уговоры и препирательства. После стрижки он вышел в коридор, отвлечься, да и тошнотный ком так и не уходил.

  - На днях читал в газете, - позевнул Вадька, - расписали, как директора одной школы киданули за такую вот мероприятию...

  Лепетова насторожилась и шагнула поближе, чтобы услышать получше слова, адресованные якобы только одному Пашке.

  - Напоролись на грамотного родителя, настучал куда следует, - Вадька подмигнул другу. - Зря пацаны в областную собираются слать, лучше в центральную или “Крокодил”...

  - Чего, чего это там посылать? - стала с выщелкиванием выкручивать пальцы Лепетова. - Куда, зачем?

  - Ой ! - испуганно оглянулся на нее Вадька, пришлепывая губы ладонью. - Вы, Анна Михаловна?! Да ничего-никуда, никто-никому, откуда вы взяли ?

  - У-уу, баба базарная! - замахнулся Пашка, свирепо вытаращиваясь. - Он пошутил, Анна Михаловна,

  - И все-таки, если начистоту, по-комсомольски?

  - Ей-бо, никуда-никто! - клятвенно уложил руки на груди Вадька.

  - Кто ж на людях даст показания, за которые перо в ребра полагается, - сурово поддакнул Смычок.

  - А т-труп расчленят и с-сожгут...

  Лепетова растерянно заулыбалась, попреснела лицом, задумалась, яростно выкусывая заусеницы, и вскоре вышла.

  - Пусть помечет икорку, - ухмыльнулся Вадька.

  - П-ппапиросыч  сейчас п-придет.

  - Милости просим! - театрально протянул руки к двери Пашка. - Стрижем-бреем-кровь пускаем!

   Зашел Истомин, всмотрелся в лица ребят пытливо, усмехнулся.

  - Ну шо, шо вы так богато хапаете?! - заверещал под ножницами Смычок. - На дворе чай не май месяц, змэрзнет башка-то! - Высунутым из-под простыни зеркальцем он контролировал действия быстрых парикмахерских рук. Истомин, глядя не него, неудержимо разулыбался. Если до этого ученику Смыкову можно было дать четырнадцать, от силы пятнадцать лет, то теперь не более двенадцати. Отсекаемые пряди неуклонно его омолаживали. Присутствующие поняли, чему улыбался военрук.

  - Я т-тебя усыновляю! - торжественно объявил Иття и поправил ему смоляной под линеечку чубчик, вытер нос. - А-а-а, си-си н-не хочешь?

  С немалым удовлетворением смотрела на свою работу и парикмахерша. Зато при стрижке Итти на лицо ее набежала удрученность, она даже чуть приметно брезгливо приоскалилась - расческа в эти масляные пропыленные патлы могла только вонзаться, а вот сдвинуться с места не имела ни малейшей возможности. Поднятый пласт волос, словно пук медной проволоки, принимал любое положение.

  - Ты когда последний раз мыл голову? - спросила она, прикидывая, что же предпринять дальше.

  - В п-пятницу.

  - Сегодня, что ли? - Она выбрала самый крупный гребень и ножницы посолиднее.

  - Т-таа в позату.

  Волос с попискиванием стал подаваться.

  - Он мопед к весне готовит, - пояснил Смычок, - волосню заместо ветоши пользует.

   - О-оо, сколько валенков можно навалять, - подивился зашедший директор густому волосному покрову на полу, улыбаясь, согнал ногами кучу. - Во, другое дело, - погладил он Витину сальную голову, - а то самурай был какой-то...- Лыков с удальством крутнулся на каблуках и с напускным весельем осмотрел ребят. - Так кто тут недовольство выражает, ребятушки? - Те смущенно отводили глаза в сторону. - За спиной такие дела не делаются, пришли бы ко мне, сказали напрямую, так, мол, и так, уважаемый, нам вот это не по душе. Посовещались бы, подкорректировали действия. А то жалобы строчить да подписи сбирать за спиной небогато умишка надо. Вот ты,  сынок,  -  выцелил  он  пальцем   Вадьку,

- скажи мне, чего здесь неправильного? Бесплатно подстригли, наодеколонили, да еще во время урока.

   - Мне не идет коротко сзади, - буркнул Вадька, - у меня тогда голова огурцом делается.

  - Но это уже компетенция мастера.

  - Очень коротко стригут, - заметил Смычок,

- под зэка.

  - Так вы заказывайте, как вам нравится.

  - Ну-уу, послушали нас, в такой-то спешке да фасон соблюсти.

  - Спасаемся от вошек, а ловим лишаи...

  Виктор похолодел, вот это-то - запросто, и как он не подумал перед тем как высверкнуть, при такой-то гигиене.

   - Слышали, товарщи парикмахеры, претензии! Мы вам денежки заплатили как положено, так что не надо спешить, лучше лишний раз приедете, если не успеете, надо работать так, чтобы наши юные клиенты остались довольны.

  - Так что же все-таки за послание, а, ребятушки-козлятушки? - он поморщился и потер грудь.

  Бесшумным видением у двери возник Шпик,  в глазах испуг и тоска - опять что-то его питомцы нашкодили.

  - Да пошутили мы, Никодим  Пап... пардон, Петрович! - принял клятвенную позу Вадька.

- Со скуки, в очереди языками мололи, а Анна Михаловна поверила...

   В коридоре, не тая раздражения, директор сказал:

  - И когда уж вы, Анна Михаловна, научитесь решать такие пустяковые вопросы самостоятельно. Прибежали, переполошили, от дела оторвали, а все попусту. Так и ходи рядом директор, делай за всех работу, ладно еще технички пока не просят подсказки.

  - Так, Никодим Петрович...

  - Не надо! Повторяю, побольше самостоятельности, я не буду по вашей прихоти разрываться на части. Все, работайте! - растопыря полы пиджака засунутыми в карманы руками, он неторопливо с достоинством отправился по коридору. Он нравился самому себе директор в такие минуты, в минуты общения с подчиненной Лепетовой, трепет у нее был всамделишным, искренним, близким к суеверному. Не то что у большинства остальных сотрудников, какие запросто могут позевнуть в разгаре иного разноса, когда наказуемым лишними истрепанными нервами оказывался он сам.

   Опять перестаралась, растерянно и часто заморгала вслед директору Лепетова, губы ее беззвучно шевелились в попытке стронуть так и неначатое оправдание.

  Выйдя напиться у коллективного фонтанчика, Виктор услышал в вестибюле невнятное, но судя по интонациям, раздраженное бубнение голосов. Стукнула парадная дверь, и голоса стихли.

  - Никак директора немного погоняла, а, Игнатовна? - поинтересовался он.

  - Погоня-аала...- Клуша поднесла к глазам спицы и стала нанизывать сбежавшие петли, нет, не получалось - подводили приплясывающие пальцы.

 - Ведь все вы грамотные люди! такую надсмешку чинить над ребятишками... И высказала, и выскажу, в глаза, кому только такое в башку пришло, ведь не стадо баранов, люди ведь! ии-ээх! - махнула рукой и отложила шаль. - И все помалкивают, довольные, лишь бы их самоих не трогали.

  - Я вот тоже на дармовщинку обкорнался, - пригладил волосы Виктор и снова ощутил тошнотный ком в горле.

  - И радый ? - Клуша снисходительно улыбнулась.

  - Да не совсем, если честно, за малым не сблевнул.

  - Так и они,  детвора наша, тесто ведь тоже самое... Витенька, будь добрый, перелови мне петли, упустила старая, эвон руки-то как расходились с ругачки.

 - Оно и директора поймешь, тюкают со всех сторон сердешного, а с наскоку-то, второпях, так оно все и делается - задом-наперед... У него силешек-правов небогато, так одна мнительность. Нет ничего тяжельше, чем исполнять стороннюю глупость, да еще на стольких глазах, как тут не переживать, не психовать. - Она глянула сочувственно в окно на шагающего к магазину Лыкова.

- Наберет сейчас сердяга курева полные руки и ну засмаливать для успокойства. Ну разве не износится человек до сроку с такой работой. Вахтерша, нуль без палочки, и та норовит указать, а то он без меня не осознает... как тут не сноситься человеку...- Клуша продолжила ворчливое бормотание, становящееся все тише и невнятнее по мере погружения в работу.

 

  Только на перемене, после стрижки друзья сумели более обстоятельно обсудить утренню слежку за инспектором. Пашка восторженно потирал ладони. - Ничего-ничего, все отлично, зачин есть, теперь он от  нас не уйдет. Мы теперь тебя, Мерзляка, оденем так, что пар будет валить, матрас постелим, в валенки-тулуп обмундируешься рукавицы меховые...

  - Грелку можно заделать, - сказал Антон, - большая бутылка с водой и пузырек с кислотой, подпускаешь помалу, и бутылка весь день горячая.

  - Термосок с чаем горячим! Да курорт организуем, Вадюха.

  - Кинокамеру бы где организовать, тогда вообще для Полукара завал, вычленил потом нужный кадр и в печать, фотиком поймать нужный миг не так-то просто. Но ладно, пока обойдемся и “Зенитиком”, уловим что нужно, раз нужно.

  - Обойдемся, -  согласно   покивал   Пашка.

- Так ты, Антоха, нынче на полигон не ходок?

  - Не ходок, откалываюсь, пристреляете пушечки и без меня, это вам только в большее удовольствие. Работы дома по горло, приволокли вчера “Москвича”, с трассы какие-то змеи по пьянке слетели, все стойки повело, крыша блином...

  - Ну ладно, управимся с Вадюхой, жратвы, кстати, нынче про запас можно набрать запросто, разбежалось полбурсы, на обед-ужин  идти некому...

                     

                                                         *           *               *

  Училище подвержено многим эпидемиям, точне, поветриям, массовым увлечениям. То карты, то кулачные поединки, то любовные вздыхания, нынче же, в эту осень, многие из учеников предались огнестрельным забавам, изготавливали пугачи, бомбочки из разнообразных смесей, а больше самопалы, поджиги, серьезное, в общем-то, карманное оружие, зачастую, мало в чем - разве в многострельности - уступающее пистолету.

  От внимательных глаз не ускользала некоторая перемена в осанках парнишек, многие из них ходили теперь гордо и независимо, пресполненные собственного достоинства. Оружие уравняло всех, даже вчера еще забитых и слабых с самоуверенными и сильными. Теперь даже самый плечистый вершитель несправедливости мог моментально расплатиться за нанесенную обиду кровью, ибо после всегдашнего, привычного щелчка, выданного мимоходом, любой сморчок мог многозначительно нырнуть рукой за пазуху и погромыхать в кармане спичечным коробком.

   Местные жители вечерами старались находиться подальше от близких к поселку рощиц и огромного оврага, заросшего ивами и осинами, откуда доносились довольно частые хлопки. Сторож училища, дед Хоменко, раз от разу цветастее рассказывал всем о пуле, что свистнула у виска и впилась в стену его дома, присыпав всю одежду штукатуркой. Многие были склонны считать рассказ этот с обязательным округлением очей за преувеличение, так как дед был крайне тугоух и подслеповат.

  За друзьями увязались Смычок с Иттей, вернее, намерения их совпали. Да и не только у них, в овраг, настороженно озираясь, проходили и другие группы рыцарей огнестрельщины. Поначалу четверка расположилась у спуска в овраг, надо было поочередно сделать несколько ходок в магазин за спичками. Спичек шло много, их серные головки прекрасное дополнение к дефицитному пороху.

  - Разве это поджиг, - пренебрежительно покривился Пашка при осмотре творения Смычка, - все на соплях, сучок какой-то трухлявый приспособил для ручки, трубочка-то, ха, медь в полмиллиметра, прикрутил аж на алюминиевую проволоку, ты что самоубийца, ведь прилетит в зубы тебе эта трубочка, вот увидишь, закинь ты эту дрянь, Смычок, подальше.

   - Да не гляди ты, Пашка, что он такой неказистый, зато смалит ого-гоо! Я этот раз бабке Теплячихе саданул в забор, так насквозь, ни одна дробина не задержалась. - Смычок непроизвольно приосанился и обласкал взглядом свою уродинку.

  - Т-так он гнилой з-забор-то, - подсказал Иття.

  - Заткнись, тараторка! - замахнулся Смычок. Достал кусочек изоленты и стал любовно пеленать рукоять. Вздохнул завистливо, у Пашки поджиг был куда привлекательнее и надежнее. То же что извлек пришедший из магазина Вадька его ошеломило, повергло в смятение - картинка, экспонат выставки. Самопальчик этот сделал Антон из эпоксидки, окрашенной в золотисто-зеленоватый тон, трубка посеребрена фольгой, в рукоятке пистолетная пуля и головами к ней три черных жука. Самое же главное, поджиг этот был курковый, заряд поджигался не классическим способом через дырку в трубке, а вольфрамовой нитью от батарейки. Больше того, ствол быстро отвинчивался и заменялся другим, уже заряженным. Это был уже пистолет, даже предки со своим кремневым курком позавидовали бы.

  - Р-рот  з-закрой, - посоветовал Иття другу.

  - Продай, Мерзляка, - заканючил Смычок, - ну, продай, пожалуйста, хоть что проси.

  - Отвали, это пока не мой, Тарана, - Вадька выгрузил из карманов спички. - Человек - Бутыль Сельповна, молодец, другая бы разве дала зараз столько. Ты, что ли, Смык, сейчас пойдешь?.. Осторожнее, там Анка ошивается, отлавливает пацанов на лекцию о триппере, общежитским так сулит по три порции на ужин организовать, - он присел на траву и наладился как и все обдирать головки спичек о край охотничьей гильзы. Смычок вздохнул еще тягостнее и поплелся в магазин, перед глазами несбыточной мечтой, неотступно стоял красавец-самопал.

   Обратный путь он немного сократил, срезал угол огорода, перескочив через забор. Решил чуть пугнуть товарищей неожиданным появлением. В пустынном огороде ни души и пришла мысль спалить заряд досрочно, тогда перепадет побольше пороховой смеси со спичками из общего котла с Иттей. Заряд в его мортире был что надо: чистый черный порох и пуля от мелкашки. Взгляд быстро нашарил мишень - срез крупного сучка на боковой стенке уборной, руки уже стало приятно познабливать знакомым приятным волнением. Он еще раз тщательно огляделся, прицелился и ширкнул коробком по затравочной головке.

  Внутренности стали плавно опадать в страшливом секундном ожидании. Шипенье, толчок в ладонь, и в правое ухо вошла пробка временной глухоты. Разгоняя белое облако дыма, Смычок шагнул к цели и окаменел - из уборной, придерживая у колен спущенные штаны, тихо выдавливался мужчина с сильно укоризненными глазами, в потной ладошке его еще теплая пуля, только что затихшая перед ним на полу. Секунды три они пытливо всматривались друг в друга, после чего стрелок резвым кенгуренком ускакал кустами к оврагу.

  Уяснив обстановку, Пашка выдал шкоднику пару пинков, и они отступили в спасительную чащу оврага.

  А мужчина из уборной  вновь вернулся на исходный рубеж, где в тот злополучный день просиживал часами, занедужил человек, бывает.

  - Дегенераты, дебилы, шизофреники! - кряхтел он придушенно. - Ну, вы меня еще попомните, морды бурсачьи! Не на того нарвались! Пересажу, сгною, сотру в порошок!

  Овраг еле слышно, виновато шумел в ответ сухими кронами деревьев, пузырями в этом омутце полутишины лопались редкие выстрелы.

  - Сволочье, шантрапа, недоумки! - откликался седок. - Пересажу-уу!..

  В серьезность обещаний его можно было верить - юрист со стажем, сожитель зама по УВР Лепетовой,  Мерцалов Гавриил Станиславович был способен на многое.

 

       ЧИТАЛКА