ЧИТАЛКА                                                               Б У Р С И Т Е Т

   

 

Глава  шестая

– Ошарашенность небывалым досугом – Поиски приработка – Неудачные роды первенца – Жена-красавица ропщет – Желанная келья котельной -

 

Вскоре, работа в училище неожиданно открыла перед Истоминым немалые залежи абсолютно свободного времени. Открытие это произошло после того, как технология педагогической деятельности обкаталась, отладилась настолько, что практически не утомляла, не волновала как ранее. Он стал ловить себя на мысли, что многочисленные уроки проводил играючи, с участием каких-то даже второстепенных малых сил, словно в нем самом заработал некий черновой трудяжка, небольшая частичка его самого. Остальная же часть его над трудяжкой вознеслась и занятиям стала предаваться более тонким, поэтическим, мечтала, осмысливала бытие или что-то прочитанное, в контакт с однообразным черновым трудом входила редко, по принуждению обстоятельствами.

  С ребятами Виктор нашел-таки верный и простой метод общения, старался не заводиться по пустякам, быть им старшим товарищем, но и не сближаться особо. Наказание шалунам назначал теперь больше в виде саркастических уколов, организуемых нередко с помощью самих же учеников, ведь для этого нужно было только открыть им глаза умеючи на какую-нибудь из деталей внешности или характера шалуна, и тогда ироничных стрел от помощников хоть отбавляй. Он и порядок на занятиях приноровился поддерживать без особых потуг, подключая порой к уже упомянутому саркастическому кнуту угрозу, четко следовать учебной программе, что озаначало бы бесконечное прозябание в кабинете, зубрежку теории, теории и еще раз теории.

  На свой страх и риск теоретическую часть учебной программы он совершенно усушил, конечно же, по журналу этого никто никогда не определил бы, тут все в порядке, а на самом деле, за счет этой усушки ученики больше маршировали, стреляли, возились с учебным оружием, бегали и подтягивались на перекладине, играли в “военку” с применением начальных тактических правил. К тому же, такие уроки для Виктора были быстротечнее и эксплутировали в нем именно только чернового упомянутого трудяжку. За дисциплиной следили два-три помощника, каких он щедро стимулировал сжиганием патронов в тире. Так что, все чаще, и трудяжка-то не особо потел, скучал этаким наладчиком за работой хорошо отлаженного механизма, вразвалку осуществляя те или иные регулировки при надобности.

  Что самое интересное, работой Виктора оставались довольны и проверяющие, и директор, дело даже дошло до похвал. Ну, а к чему сводились все проверки? Да, в первую очередь, к выявлению у ребят способностей метко стрелять, маршировать, расторопно управляться с противогазом и автоматом и лишь потом, как-то походя и даже символично, интересовались теоретическими знаниями. Как-то авансом даже подразумевалось, что большинство учеников громоздкую теорию должны знать на троечку, не больше.

  Словом, у него объявилась прорва  свободного времени. Особенно эта прорва ощущалась остро, этаким драгоценным кладом, в контрасте с недавней работой на селе, где свободного времени не было вообще, никогда. Поначалу он даже терялся, когда расписание предоставляло солидный кус рабочего дня всецело в его распоряжение, ему тогда так и казалось, что кто-то непременно, громко уличит его в безделье, и оправдание его прозвучит неубедительным лепетом. Вскоре, он осознал свое дикарство, так прочно пустившее в него корни благодаря сельхозработе, где сидеть без дела или его имитации считалось кощунственным.

   Но когда Виктор все же осознал, как он богат на личное время, то заметался, засуетился, транжиря часы и дни на увлечения, какими до этого занимался урывками, ибо хронически не успевал, не добегал, не доходили руки. Поначалу он засел за чтение, но хороших книг попадалось мало. Упругость, сопротивляемость материала, темп, какой он так уважал в жизни, на страницах были редки. Рыхлость, словоблудство и затянутость рассуждений на известные всем темы ввергали его в неодолимую дрему, равно как и заседания. Откачнулся от художественной к научно-популярной литературе, описание изобретений и открытий волновали куда больше. Одновременно занялся физическим совершенствованием, извлек на свет брошюрки и вырезки из журналов с рекомендациями по занятиям атлетизмом, закалкой, бегом, аутогенной тренировкой.

  Пробежка, разнокалиберные валуны в лесополосе, гиря, резина, ледяной душ... вот уже третий месяц, трижды в неделю он мучал плоть тренировками примерно такого содержания, после чего ходил вприскок, пел и выделывал дома дурашливые па неведомого темпераментного танца, шутил и заигрывал с женой, по пустякам смеялся... Словом, жизнь обретала истиный вкус и смак.

  Осадок неудовлетворенности какое-то время оставляли у него пустоты в рабочем дне, он томился без настоящего, заполнившего бы его без остатка дела. Если честно, то первоначальная энергия, с которой Виктор ухватился за идею создания кружка технического творчества, мотосекции, питалась не только подвижнической и благородной целью, вознести на идеальные высоты предмет, что он преподавал, заполнить досуг учеников. Отнюдь, просто у него, помимо всего прочего, имелся хронический конструкторский зуд, мечтал изготовить автомобильчик. Вот так, ни больше, ни меньше. Но директор дал отлуп и первый шаг к автотворчеству - создание хорошо оснащенной мастерской - в который раз не состоялся.

  Унынию Виктор не предался, внушил себе, что, в сущности, это даже к лучшему, ведь начинать это дело надобно как раз не с этого, а с накопления и приобретения агрегатов и прочей мелочевки, инструментов и материалов, грядущие расходы подползали к отметке в полторы тысячи рублей.

  Расчитал он и безотказный ход охмурения директора, о кружке технического творчества он теперь и не заикнется, зачем, он просто сухо проинформирует его в свое время, что специализация бензоагрегатчика, какую он преподавал в настоящее время,  изжила себя, а потому, якобы по рекомендации военкомата, ученики будут обретать знания и навыки мотоциклистов. Все это после соответствующей реформы базы, разумеется. А пока потаенно от жены - идея автотворчества у нее вызывает исправный хохот - нужно было приниматься за накопление необходимого капитала.

  Потаенно... Виктор уже имел неосторожность ляпнуть ей об одном из приработков/ хоть и мог смолчать, не хвастать. Еще осенью он устроился кочегаром в школьную котельную, что в пяти минутах ходьбы от их дома, полуставочная работа, дежурства через две ночи на третью. Через пару недель он сходил в бухгалтерию и уточнил на всякий случай штатное расписание. Оказалось, что в их кочегарке в поте лица трудятся еще и четыре зольщика! Занятно, он знал лишь двух алкашей-кочегаров да завхоза, кто приглядывал за котлами днем. За четыре оклада расписывались неведомые дяди.

  Директриса не стала отрицать лукавства (принесло же тебя дошлого на мою шею!) и для стимулирования молчания предложила ему одну ставку лже-зольщика, после чего Виктор сверхрасторопно оформил по совместительству на две полуставки тещу с тестем. А ведь, при желании, договориться можно было и с другими людьми, не информируя жену, его финансово дотошную и ненасытную, как и все женщины, Инну, и откладывать потихоньку ежемесячно по восемьдесят рубликов в заначку. Из суммарных “котельновых” ста двадцати он отвоевал  все-таки полсотни для формирования стартового капитала.

  Итак, оперативное накопление. Задумок для решения стоящей задачи хватало, только успевай экспериментировать, дерзать и пробовать. Что он и делал. Сначала решил выращивать цветы, гвоздички и тюльпаны, зимой, ну, а реализация в марте, для милых женщин. Заманчивость идеи была в том, что помещения, по сути, готовые теплицы, оранжереи имелись - пустовали два двухэтажных общежития, теплые и светлые, водоснабженные. Всего же их было четыре. Одно, мужское, было заполнено на треть, во втором, женском,человек пятнадцать, плюс административные комнатушки и склады, весь первый этаж. К эксплуатации любая из комнат каждого общежития была всегда готова, там стояли необходимая мебель и койки, висели коврики и шторы. Оказывается, конструкция тамошней теплоцентрали исключала возможность отключения этих пустующих зданий, ну и грели, жалко что ли уголька с полвагона.

  Вскоре, в оружейке стояло экспериментальное двухярусное корытце. Восторгу Виктора не было границ, когда зеленые клинки пропороли землю. Но, спустя неделю, грянула беда - освирепела вьюга, два дня кряду на Дубки не ходили автобусы, прервалось энергоснабжение, и система отопления в училище размерзлась. Успех операции в столь зависимых от стихии условиях, конечно же, был нереален.

  Зато другая операция, прошедшая внепланово и довольно внезапно, принесла первый вклад в размере трех сотен рублей. Все началось с того, что он прямо на уроке фотографировал приглашенных заранее ветеранов войны, для оформления соответствующего стенда. Подходили они по одному, съемка велась неторопливо, обстоятельно, как в ателье. Тогда-то и не устоял Виктор под натиском многочисленных просьб, увековечить того или иного курсанта-”головореза”, увешанного оружием. Такие снимки, вкупе с групповыми, захотели иметь буквально все. Смотрелись они, надо сказать, здорово, оригинально, так как Виктор практиковал съемку динамичную, инсценирующую эпизоды схваток, пленения, “казней”.

  Дело обрело масштабы и забурлило, само собой, в строжайшей тайне от дирекции и остального преподавательского состава. Навыки фоторемесла - была и такая совместительская трудовая веха - не утратились, аппаратура была все также безотказна, ропота на качество снимков не возникало, на цены тоже, ибо драл командующий операцией за каждый вид в трех отпечатках по полтиннику, что в два раза меньше госпрейскуранта.

  Возня эта вновь пробудила еще одну давнюю мечту - овладение фотокерамикой, а это надгробные овалы, долговечнейшие портреты передовиков на уличных стендах... повышенный спрос на такую продукцию был гарантирован, расценки же стабильно высокие. Но ремесло это было весьма и весьма непростым, требовало кропотливейшего труда. Муфельная печь, фотопластинки декстрин-аммоний и прочие вещества, включая надглазурную керамическую краску, у него уже были, не было только металлических основ, и он примерялся пустить в ход номера домов. Не было также пока и нужного помещения, температура, влажность, проточная вода были его необходимыми атрибутами. Но все это под боком имелось, нужно было только тактически грамотно протоптать туда тропку.

  Словом, в дела он окунулся по макушку и к работе в училище испытывал прогрессирующие искренние симпатии, открывал с каждым днем все новые и новые ее достоинства.

  Да чего стоила только одна столовая! Входил сюда он не без трепетного преклонения, ибо кормили здесь вкусно, обильно и, самое главное, совершенно бесплатно. Да-да, совершенно! Поначалу ему даже не верилось, что такая прорва людей пьет-кушает и ломаного гроша не выкладывает. Даже в совхозной столовой, что славилась сдержанностью цен, он за такой обед или завтрак рублем бы не отделалася, в городе, естественно, в пару раз дороже. Ну, как не преклоняться перед учреждением, где с такой легкостью могут организовать данную благость почти трем десяткам человек.

  Расшифровка данной легкости была проста. Она крылась в посещаемости занятий учениками, точнее, ее непредсказуемости, ведь мастер на питание, как правило, ставил всю группу, сто процентов, но запланированного события, к сожалению, почти никогда не свершалось. Ну, а подмена отсутствующих едоков, коих насчитывалось от десяти до сорока процентов, уж осуществлялась исправно, в общем, к концу дня досадную разницу меж якобы и действительно съеденным устраняли, мастера-преподаватели ложкой-вилкой, более сановитые сумками, не пропадали даже отходы, повара люди местные, скота полон двор.

   Несколько омрачало общую благостную картину некоторое ухудшение отношений с женой, какой всегда не нравилась чрезмерная занятость мужа. Нормальная, в общем-то, реакция, ревностный стереотип, больше делу - меньше мне. А если эта женщина еще и красавица, дело вовсе пропащее, по ее разумению, дело, вообще, ни к чему, она - дело, она - ум, честь и совесть всея вселенной, а если это не так, то... капризно надутые губки, методичные остервеняющие укоры, альковная хладость, оценивающий осмотр окрестностей, а не сменить-купить ли нам холопа более выраженной рабской окраски, пока товарец в цене.

 Словом, человеку, основательно увлекающемуся делом, надо помнить, что час выбора неминуем - или дело утесывай до четвертинки, а то и бросай, или разлука с царицей сердца, не исключен, впрочем, затяжной, выматывающий  фронт, если замена сыщется не столь расторопно. Вековая нетленная истина - только без кумиров, ну, а если это демон в женском обольстительном обличье, не выпускай из руки плети, не запускай его в душу, иначе все твои честолюбивые замыслы пойдут прахом.

  Виктор старался теперь из училища возвращаться попозже, последним автобусом, потому как даже чтение, тренировка вызывали у нее раздражение, а все это можно было делать здесь, в училище, сетуя при этом на специфику работы и строгого директора, секции и прочие факультативы бурной внеклассной деятельности.

 

  Встретился с Инной он семь лет назад, когда приехал в Гумбейск по распределению. Втюрился с ходу.  Броской, очень приметной внешности была девчонка - глазищи огромные, рыжевато-янтарные, в темном ободочке, личико молочное, как у младенца, губы свежие полные, так и брызнут вот-вот избыточным соком сквозь тонюсенькую кожицу, носик малость вздернут, волосищи роскошные, густые и пышные. Интерес не оказался односторонним, в ответном взгляде он прочел явную симпатию и возликовал. От свадьбы, как от дорогого предрассудка, оба отказались, зато вволю покатались по стране. Красавицей-женой он всегда любовался и гордился, сам факт их встречи считал для себя за большую удачу. А вскоре, ночами, его уже стал тревожить слабыми толчками бутуз, воюющий за стенкой ее живота. Несомненно мужик, Аркашка, заключал он, на что Инна лишь счастливо улыбалась.

  Потом пришла холодная ноябрьская ночь, полная недоуменной и страшливой сумятицы. “Скорая”, тряская дорога, отрешенные округленные глаза Инны, приемная роддома, где она стояла нагая, с несуразно огромным животом, поеживающаяся и жалкая от неминучих предстоящих страданий.

  Часа через три он снова был здесь, что-то вздернуло и привело, пробился через запасной выход. Царил какой-то нехороший переполох, сестры прятали глаза, отвечать отказывались, зато с готовностью убегали за кем-то более сведущим. Наконец вышла врач, лицо удручено и устало.

  - Значит так... Мы предприняли все от нас зависящее, но...

  - Она жива?! - Виктор стиснул в горсть ее рукав.

  - Да, мы ее спасли, - она поморщилась, освобождая ущемленную его пальцами кожу, - спасли, но ценой жизни ребенка... Мальчик задохся в петле из собственной пуповины, шалун был, по всему...- она улыбнулась виновато и несколько заискивающе, - кувыркался много, вот и обмотался, запутался...

  От нее попахивало спиртным, из-за праздничного стола привезли. И чего надумал шельмец приходить именно в этот день, когда всем было не до него, и небольшой пустяк, как потом оказалось, стал неодолимой проблемой, финишем на старте.

  Ему выдали тоненький сверточек в желтоватой казенной простынке, и сестры напомнили несколько раз, чтобы он не забыл занести эту простынку. Ну, совсем тоненький сверток для  такой холодины, ладно еще была ночь, и его миновало недоумение прохожих.

  Довольно долго и бестолково они с тестем мастерили гробик, и может затем что при этом выпивали, получился он несколько короче чем нужно. На этой почве теща закатила истерику, и настроение вконец опаскудилось. Но кладбище своей тишиной и умиротворенностью быстро их излечило. Горевать как-то не получалось, вспоминать об усопшем было нечего, больше донимала досада на выпадение такой лотерейки, уж очень хорош был Аркашка даже неживой, белолицый, с обильным черным волосом, и чего бы не проснуться, посетовал Виктор, заколачивая крышку гробика. День выдался солнечный, ветер стих, и они с тестем на пожухлой травке просидели до темноты, калякая на разные темы, приговорив еще пару бутылочек.

  Конечно же, без ссор в их молодой семье не обходилось и до этого, оба заводные, вспыльчивые, бывало, и до легкой рукопашной дело доходило, где он больше отступал и оборонялся. Но оба и отходчивые, через часок уже хохотали над деталями схватки, вспоминали и не могли вспомнить, так из-за чего же все-таки сыр-бор разгорелся. Но, случалось, что истерика колотила ее серьезнее, тогда она “гнала театр”, предпринимала попытки самоубийства путем удушения на хлястике халата, вскрытия вен вилкой, пития разбавленного уксуса. Он ходу маскарада не препятствовал, напротив, услужливо предлагал более действенные и доступные методы - распахивал дверь балкона, ведь сколь притягателен пикирующий полет с пятого этажа, подводил к плите, напоминая о неограниченных возможностях природного газа, указывал на ванну, как маленький водоем, куда можно нырнуть и не выныривать или напустив кипятку, заскользнуть и осознанно сварить себя до нужной кондиции...

 Такие ходы ставили Инну в тупик, бессильно улыбаясь, костюмы-декорации она сворачивала, он ластился, она с нарастающей радостью отвечала... и мир воцарялся. Все бывало, но все же, по его заключению, накал нынешних перепалок несколько возрос, да и антракты меж ними заметно усохли.

   Как это ни странно, но он неоднократно ловил себя на мысли, что с немалой искренней радостью, тихой и светлой, он идет на ночное дежурство в котельную, он даже ждал и предвкушал эту радость. О таком открытии он ни с кем не откровенничал, даже с Инной, опасался быть не так понятым, малоубедительности своего объяснения, и даже некоего осквернения данной радости.

  Возможно, хорошо ему было здесь от уединения, возможности основательно осмыслить свои дела, жизнь, такую, в сущности, заполошную и своевольную, исповедаться неторопко и обстоятельно условному всесильному собеседнику. А возможно, это умиротворяющее расслабление приходило от предельно естественной и безискусной обстановки, назамысловатой работы, приносящей сиюминутное удовлетворение, или даже от контакта и власти над огнем. Размышлялось здесь как-то ясно-ясно и одновременно пришпоренно, словно в мозг вливался некий катализатор. Как бы то ни было, но в котельной ему было на редкость хорошо, целебно умиротворенно, безмятежно и это тихое ликование, сбалансированность души он проносил в мирских передрягах, становясь более стойким и неуязвимым к разнообразным порокам.

 

                                         *               *                 *

  В общем, заключал Виктор, после года работы в училище, жизнь проистекает очень даже недурная, нашел-таки он то, что так долго искал - изрядную самостоятельность, отсутствие соглядатайства по мелочам, обилие свободного времени, и при этом неплохой заработок, приработок, дармовой харч, двухмесячный отпуск... ну, совсем-совсем недурна житуха, с любого бока, тьфу-тьфу-тьфу! дай-ка бог, ей такой оставаться подольше.

 

            

Конец первой части.

 

       ЧИТАЛКА