ЧИТАЛКА                                                             Б У Р С И Т Е Т

 
   

Часть вторая  Р А З Б Е Г

Глава 1

- Волшебство кочегарки – Мотоспециализация на марше – Шок от разоблачения «опят» - Сыч остается сычом -

 

 Раннее утро. Бледнея, опросталась тучка. Шорох дождика сменило плямканье каплей с крыш, хруст обрушивающихся сосулек. А вот и небосвод очистился, напитался синевой и золотом рассвета.

  Опрятненько-то как, чистенько, восхищенно осматривался Виктор, вынырнув из пыльной кочегарки, а воздух такой вкусный да пряный, не надышишься. Весна нынче удалась ранняя, теплая, чем не радость кочегару - топить меньше. Середина апреля, а они уже около двух недель обходились одним котлом из трех имеющихся. Эту же смену, к примеру, он вообще проспал, горка уголька в топке тлела совсем символически, для сохранения огня.

   Взвизгнула распахнутая дверца. Округлые синеватые язычки лениво лизали края черной грибообразной шляпы, подтаявшая красным,  она походила на закатную тучу. Он включил поддув, и язычки враз обратились в острые длинные жала, зло затрепетали в голодной пляске. Поддев кочергой, Виктор разломил шляпу, и она чадно пыхнула, дым рванулся в зев топки, наружу. Разбив и переворошив комья, он перекидал шлак в поддувало. Теперь топка стала походить на шкатулку с дивными драгоценными каменьями, каждый из которых являл собою всю гамму оттенков красного цвета, от солнечно-белого внизу, в месте обдува, до густо-малинового на верхушке, венчал каковую зеленовато-голубой трепетный венчик.

  Виктор вздохнул, краса сколь бы чарующей она не была, остается красой, а работа - работой. Швырнул уголь с лопаты с боковой протяжкой, размельчая его тем самым в тонкий пласт, и пламя сразу рванулось прожорливо, как на порох, забурлило, загудело.

  Суета вокруг огня его всегда по-хорошему будоражила. Автоматические, привычные движения не мешали мыслям, мечтам и дерзким планам, таким, вроде бы, доступным и легким в исполнении, трудности же в такой момент мельчали и отодвигались на второй план. А потом, чуток позже, в пылу работы, снисходила светлая радость-зоренька, сплав мышечного и духовного восторга. В такие минуты безо всякого волевого понукания, самостоятельно, исторгалась ликующая песня, исполняемая на рокочущих, басовитых струнах связок, на пределе громкости, но, что интересно, без большого на то усилия.

  - Белеет парус одино-оокий в тумане моря голубо-оом! - затянул он и ощутил ленивую от громадной силы качку волн, пульс необъятного пространства. Словам и смыслу он не придавал никакого значения, исполнял первую пришедшую на ум песню, лучше народную или романс, где мелодия протяжная и вольная. - Что ищет он в стране дале-оокой, что кинул он в краю родно-ом!..- Все закоулки котельной, казалось, заполнились его голосом, заглушили пресное производственное бормотанье механизмов, не дозволяющих себе, бедненьким даже мига праздника чувств.

  - А, черт! - ругнулся он от избытка чувств, бессильный прочими словами охарактеризовать собственное состояние. Ему становилось понятным, почему бывают  столь беспечными и пренебрегают смертельной опасностью токующие тетерева, рассыпающие рулады соловьи, равно как и простые, самозабвенно дерущие горло воробушки, просто они сохранили в непорочном естестве умение радоваться любушке-жизни, чутко вслушиваются и распознают в себе это высочайшее, ни с чем и никогда несравнимое ликование.

   - Никак головка вава?- участливо спросил он у пришедшего сменщика. И без ответа было ясно, что “вава”. Что ценного было в этом сорокалетнем мужичонке, так это неиссякаемая кладезь оптимизма. Пил он много, как-то даже вдохновенно, но раскаяния, самобичевания и нытья на собственную никчемушность у него никогда не наблюдалось. Одевался он, сквернее не придумать, в какие-то засаленные тряпки, ростом был катастрофически мал, на обличье совсем-совсем неказист, однако столь вопиющей ущербности не признавая, волочился за каждой юбкой, и что уж совсем для Виктора удивительно, волочился небезуспешно.

  - Все х,окэйно, - заверил сменщик, - врезал вчера добряче. Йэ-ээ-эх, пивка бы глотков сорок, а то душа обмирает, ссуди, брат, псалмы весь день буду орать в твое здравие...

  Скрепя сердце, Виктор ссудил, зная, что долг возвращен не будет, ссуживал уже, но не дать в такое утро, отказать просящему это просто кощунство, пусть радость даже в такой несколько извращенной форме, но множится.

  Дома, плескаясь в ванне, он снова исторг было песнь, но моментально залетевшая Инна испуганно захлопнула ему рот и повертела палец у виска.

 

 - Не беги, - дергала она его поминутно на улице за руку, - ведь все равно все уже знают, что я твоя жена...

  - Жена, женушка, женуленька, - трясет он головой согласно  и чмокает, на что она отшатывается и снова крутит палец у виска.

  - На улице давно сухо, а у тебя грязь на брюках, да и туфельки бы не мешало почистить...

  - Об-бязательно, уже в этом квартале!

  -  Карманы не отягивай, вытащи руки...

  - Ну, ты з-ззабодала!

  - Не карежься, люди смотрят, - говорит Инна, конспиративно-фальшиво изображая отсутствующий вид. - Да не беги ты, сердце заходится!

  - Автобус! - облегченно вскрикивает Виктор и переходит на рысь. - Опоздаю! Ну, пока, женуш!..

                                                            *             *             * 

 - А слыхали?..- к салону с первого сиденья поворачивается кладовщица Васса Георгиевна, , Жоровна, за глаза “Обжоровна”, поесть она любила, толщины была неимоверной. Она - татарка, русский освоила частично, в частности, из трех родов признает только мужской.

 - Слыхали, девчонку вчера хоронили, по Суворова, шесть годов, в школу только пойти должен. В старый холодильник залез, защелкнулся и задохся до смерти...

  - И чего только не берут с одной головы животного,- удрученно сказал Константинов, шу-рша сворачиваемой газетой, - и молоко, и шерсть, и мясо, а вот про рога и глаза забыли.

 - И зубы,- хохотнул Моисеич, ощеряя свой никель,- может коронки бы золотые попадались.

  - А слыхали?..- Васса вновь начала было свой поворот без участия шеи к салону, но автобус зарычал, и разговоры завязли в шуме. Богдан, “Бодя”, водитель их “Кубанца” затянул песню и с шаловливой хитрецой всеми любимого ребенка оглядывался на всех, подмигивал Вассе. Виктор поморщился, начинался спектакль одного актера, каждое утро один и тот же. Сейчас закурит падаль, предсказал он и не ошибся.

  Женщины стали хором уговаривать Бодю не дымить, он же придурковато вытаращивался в зеркало и, бросив руль, показывал пустые руки, предварительно закрепив сигарету на щитке приборов. Женщины, страшась катастрофы, отставали, но бравада Бодю не покидала, и он поворачивался к Вассе, изображая занятого беседой человека, к рулю никакого отношения не имеющего. И лишь когда в мольбы женщин вплетался матерок мужика, он оставлял свои шутки.

  Шутник, это еще терпимо, а вот лодырь, это уже общая беда. “Кубанцу” три года, но автобус являл собой уже весьма жалкое зрелище, грязная развалюшка, инвалид, то и дело требующий лечения. И приходилось тогда, в такие периоды упрессовываться педсоставу с учениками в перегруженный общественный транспорт, поминая при этом Бодю нехорошими словами.

 

   В вестибюле Виктора окликнула Шорина. С помощью костылей и единственной негнущейся ноги она умудрялась-таки делать довольно быстрые и крупные шаги-скачки, что по скорости можно было приравнять к энергичной ходьбе нормального человека. Ласково поприветствовала Клушу, та крутила озадаченно на коленях чью-то разодранную курточку, морокуя, как бы ей вернуть товарный вид.

   - Я насчет Корнева, Виктор Васильевич, вашего любимого из питомцев, - озадаченно сдвинула брови Шорина, - несколько раз,  видела Юру с одним молодым человеком, лет на десять его старше. Друг, воркуют, отношения предушевнейшие. Это и насторожило - друзья? с таким-то возрастным интервалом, а еще подобострастие Корнева. Чуете, Корнев и подобострастие? Ой, не нравится мне этот союз явного туза и шестерки, надо бы как-то развалить такую дружбу. У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

  - Пока никаких,- промямлил Виктор и опустил глаза, избегая ее пронзительного взгляда. Про рекордсмена-прогульщика Корнева он и думать-то забыл.

   - Жа-ааль... пропадет парень не за понюшку табака, - подступиться, конечно, к нему трудно, скрытный, Сыч, гордый до заносчивости, да и видим мы его совсем нечасто.

  - Во-во, - обрадованно поддержал Виктор, - наскоком нам его не взять.

  - Так пусть, при нашем благославлении, идет на дно?.. Виктор, давно тебе хочу сказать, извини за прямоту, но ты почему-то остановился как педагог в росте, ты, у кого явный мощный потенциал. У тебя ложный фарватер, ложные маяки мирских дешевых утех. Спаси хотя бы одного вот этого мальчишку и распознай, смакуй диковеннейший бальзам душе, этому бальзаму нет во вселенной эквивалента, не просмотри его, за тебя мне тогда будет втройне обидно...

 - Надо что-то делать с этим сычонком. Нет прямого контакта, так составлять косвенное досье через друзей, родных, школу, милицию. Но у меня сердце щемит, Витенька, беду вещает,  как только увижу его с этим... хищник это, нутром чую, хищник, упреждать надо пока не поздно...- она сокрушенно вздохнула и энергично застукала прочь.

   - Красивый парень, форсистый, - покивала Клуша, - девки  по  нему сушняком. Но гордый, сам себе на уме. И как ведь в точку клеймят друг дружку холеры, а, Витя, “Сы-ыч”, ну разве скажешь метчее...

  - Виктор Васильевич, - поманил к себе красноголовый от обильной дозы хны пацаненок, на лисьей мордашке его постоянное выражение свежесотворенной шкоды, лукавство. Предваряя сообщение, замахнулся на стоящего неподалеку мальчишку. - Кыш, салажонок, чего рот раззявил?!.. Все в ажуре-абажуре,- сказал он вполголоса, - приволокли, ключи давайте, вовнутрь затащим...

  - Да солнышки вы мои! - Виктор быстро отцепил от связки нужный ключ.

- Ну, молодцы, ну, выручили...

  Мимо прошествовал  Мерцалов, раскланялся с ним и Клушей церемонно.

  - Что за нужда к нам привела, Гавриил Станиславович?- окликнула она. - Не набедокурили чего опять наши охламоны?

  - Да нет, вашими молитвами, все пули пока мимо.

  - Убивца-то вашего не сыскали?

  - Нет пока. Учительствовать вот буду у вас понемножку, Лукерья Игнатовна, на полставки,  обществоведение и право буду вести.

  - Вы-ы? Учительствовать?- изумленно передвинула на лоб очки Клуша. - Не шутите?- Но Мерцалов прошел дале, не остановился, оставив последний вопрос без ответа.

  - Так остальное, как договорились?- настороженно осведомился красноголовый помощник.

  - Ну, а как же, разумеется, не сомневайся, после уроков, как обещал, каждый сжигает по пачке.

  - Хорр-ррошо! - помощник вприпрыжку удалился.

  Это была уже вторая буржуйка, что приволокли в тир мальчишки по его заявке.Первую он установил на огневом рубеже, вторая же займет место в примыкающем кабинете военно-технической подготовки, профиль - “мотоциклист”, выбил-таки Виктор перепрофилирование в военкомате, доказал-обосновал приоритет. Надо ли говорить, что лучшего плацдарма-мастерской для  автотворчества и не удумать.

 Да, мастерская, этот давно желанный закуток, где можно будет пробовать силенки в автоконструировании. Стены ее уже завешаны плакатами, в углу гора мотозапчастей, приобретенных за считанные копейки в госавтоинспекции, из некоторых будут изготавливаться наглядные пособия, некоторым уготована вторая жизнь. Появились здесь два верстака, сверлильный и точильный станочки, наковальня на огромном пне и даже небольшой трансформатор для будущего сварочного аппарата. Ушел из пустующего годами класса стойкий запах гнили и сырости, вместе с пришедшим теплом утверждался жилой дух - отдавало угарным дымком, вкусно дышала расколотая промерзшая древесина, слабее доносило бензином, краской, с тира; совсем еле различимо, сладковато, сгоревшим порохом.

  Да разве средь этого мотоералаша сумеет разглядеть непосвященный основу, остов будущего автомобильчика, единственного в своем роде, неповторимого и оригинального. Когда он станет различимым, а мастерская совсем обкатается, вход сюда он попросту прикроет.

  С фотокерамикой получилась, в общем-то, ожидаемая остановка. Почти двухмесячная маета - о, каким капризным оказалось ремесло! подай ему определенную влажность воздуха, температуру, идеальную чистоту! - но вот маета эта закончилась, пришел успех, качество “вечных” портретов достигло нужного уровня. В одно из воскресений он предпринял десант в одну из деревень и набрал полтора десятка заказов. Снимки, в основном, оказались мелкими, выцветшими, много времени ушло на пересъемку, ретушь, полностью заказ был готов лишь через двенадцать дней. И все!.. Он с ужасом ощутил апатию, пресыщение, в нем словно кончился завод какой-то неведомой пружины.

 Он победил ремесло, удовлетворил честолюбивый зуд, а вот к однообразному хоть и доходному труду у него душа не лежала, воротило и душу и все тут, ненормальность какая-то да и только. То же самое произошло когда-то с цветной фотографией, стенографией и машинописью (слепой десятипальцевый метод!), марафоном,”моржеванием”... много подобных судорог предпринимал он, чтобы надежно законсервировать освоенное на неопределенный срок, если не навсегда.

   О керамике в мастерской теперь напоминала лишь муфельная печь, какая будет здесь разогревать при надобности некоторые, небольшие поковки, остальное оборудование и химикаты он припрятал, лживо уверяя себя при этом, что на совсем короткое время, вот только закончит автомобильчик и сразу с головой окунется в остервенелое удлинение рубля, даже операции условное имя присвоил - “Погост”.

  Весть о мотоспециализации ученики приняли восторженно, на секцию пожелало записаться первоначально едва не половина училища. Но количество резко иссякло, когда стало известно, что заруливать еще, ох, как не скоро, а пока требовалось возиться в поте лица с мотоутилем, изготавливать макеты и разрезы, подкапливать части на будущую сборку сразу нескольких  машин.

  Виктор почти перестал вести уроки в учебном корпусе, все дни напролет находился в тире, его мастерской,  что ни у кого недоумения не вызывало. Он обнаглел настолько, что теорию почти свел на нет, заставлял учеников самостоятельно работать с учебником, выписывая нужные места в тетрадь, которые, кстати, были заведены у каждого, и стен кабинета не покидали. За урок ученик должен был переписать и заучить нужное место, разок-другой на скорость разобрать и собрать автомат, набить магазин патронами, оперативно обмундироваться в общевойсковой защитный комплект, поупражняться на прицельном станке и выстрелить три-пять разков с винтовки. Вообще-то, количество выстрелов было и оставалось самым мощным кнутом и пряником, воздействующих на ученика, и определялось рядом факторов: его поведением, строевой подготовкой, качеством знаний, физподготовкой...

   - У-учащийся П-павлов для прохождения стрельбы п-прибыл,- отрапортовал Иття, удальски прищелкнув каблуками. Выслушав его ответ о видах оружия массового поражения - такой выпал билетик - проверив его конспект, Виктор открыл спецтетрадку.

  - Тэ-экс... Подтягивания - шесть раз, два патрона; граната - тридцать метров, один патрон; разборка автомата, о-оо! нуль патронов; полоса препятствий - нуль патронов; знания - один; поведение... минус два патрона. М-да, негусто получается, всего три патрончика, расти надо, тезка, тренироваться...

  Из кабинета в тир, на огневой рубеж, Виктор пробил оконце и теперь приглядывал сразу за двумя участками учебного процесса. Дежурный подавал команды, корректировщик у трубы комментировал ход стрельбы. Кое-кто изъявлял желание улучшить результаты в физподготовке и в сопровождении командира отделения выходил на улицу. Словом, урок шел своим чередом, военруку оставалось лишь покрикивать на откровенно праздных.

  - Как лежишь, анчихрист?!- вознегодовал он на одного из стрелков, кто умостились у трех бойниц, но вознегодовал больше голосом, без сердца. “Анчихрист” тяжело вздыхал и ерзал на матрасе, раскидывал ноги пошире, устанавливал локти, в общем, припоминал все то, что требовалось. - Да не зажмуривай ты, родненький, так глаз, не бойся, ствол не разорвет, это тебе не самопал, вон какой он толстый... И не рви так резко и сильно спуск, сустав пальчика лишь работает, не больше, а у тебя и кистевой, и даже плечевой задействованы, как пенек корчуешь...

  - Эй, Кульдя! - не выдерживает один из очередников. - Примлел ты там, что ли? Целишься по часу...

 - Заткнись! твоя очередь подойдет, хоть до утра лежи.

  - Э-ээ, нет, - снова отвлекся Виктор от тетрадки, своеобразного технического дневника своей автосамоделки, - до утра не пойдет, надо раньше, целимся не больше восьми секунд, иначе глаз от напряжения подплывает слезой. И на огневом рубеже не болтать, буду штрафовать!

  - Кульдя - молоко!- выкрикивал Смычок-корректировщик, - Иття - двойка на шесть часов, выше бери, тараторка!.. Анцыбор - семерка на два часа!.. Кульдя - опять молоко!..

  - У  него  молококровие,  -  поддел   Виктор,

- сколько уж патронов пережег, а все без толку.

  - Да ведь все, кажись, по правилам делаю, - обиженно пыхтел тот, - и притуляюсь, как велите, без напруги, и глаз жмурю...

  - Включите свет, темно дышать! - отвалился от винтовки Анцыбор.

  - Опять посторонняя болтовня, опять доклада не слышу!

  - Учащийся Анцыбор стрельбу закончил.

  - Во, другая песня, но дисциплинарный черный шарик ты заработал, уж не обессудь, - Виктор сделал пометку в тетрадке. Задумался и мечтательно засмотрелся в окно, уроков все меньше и меньше, свободного времени больше, в мае-июне дело, вообще, дойдет до четырех часов в неделю, чем не педнагрузка, а там, глядишь, и отпуск, аж до сентября. Так что круг сжимается, вполне вероятно, к концу года его “Скиф” уже засуетится по местным дорогам. Перед глазами зримо встало его будущее творение, двухместная, типа гоночной машинка. Ум-мм! он зажмурился.

  - Учащийся Мерзликин для прохождения стрельбы прибыл.

   - А расскажи-ка нам, Вадик, об использовании человеком животных для военных целей.

  - Ну, там для перевозки грузов, лошадей, слонов, верблюдов. Для связи - голубей...

  - Коров, кур, свиней,- подсказал Пашка, на укоризненное покачивание головы военрука ухмыльнулся, - а кто же тогда бойцам силы дает, кого на продовольствие пользуют?..

  - Собак применяли для оттаскивания раненых, взрывания танков, на границе еще... для разминирования...- припоминал Вадька с потугой, и посыпались подсказки.

  - Поводырями у слепых...

  - Змей-диверсантов можно дрессировать...

  - Крыс для минирования...

  - Комаров со специальными ядовитыми жалами...

  - Орлов для бомбежки...

  - А еще, - возобновил ответ Вадька, - я про дельфинов читал, как они помогали затонувшие суда поднимать, могут они и мину магнитную к днищу корабля прилепить, аквалангиста протаранить по указке инструктора, для чего им, дельфинам, на голову надевают корону-бритву...

  - Ни хи-хи, так лучше бы уж сразу учить рыбу-меч.

  - А одному дельфину даже памятник поставили за то, что корабли между рифов проводил...

  - Молодец, достаточно. Тэ-экс...

  - Подтягивания исправьте, у меня уже восемь, не шесть.

  - Тэ-экс... двенадцать патронов набежало, неплохо, огонь вести уже можно очередями...

  - Учащийся Минаев для прохождения стрельбы прибыл.

  Виктор задал Пашке вопрос о способах ориентировки на местности, выслушал довольно толковый ответ и отсчитал патроны...

 

  Опята.  Расшифровали их ведь все-таки с месяц назад. Ошарашили они, конечно, педсостав изрядно, вот тебе и бурсачки, вот тебе и недоумки, неликвид школьный. Такого окуня на свет божий выудили - милиционера-хапугу! Ну, не совсем они одни, говорят, сидел на крючке, якобы, он давно, но все равно помогли, сделали свой вклад, турнули хапугу из органов, только шум пошел, под следствием, поговаривают, ходит. Как оказалось, в качестве неопровержимого доказательства опята представили несколько снимков и две магнитофонные записи с крайне раскованным диалогом финансового характера, будто бы, шофера по их указке записали. Вот так грибочки-гробочки для инспектора, и кто бы мог только подумать.

  Шпика от такого открытия так, вообще, едва паралич не разбил, вид стал совсем затравленный. Если еще точнее ход событий представить, то инспектор, говорят, сам себе конец ускорил - кто-то ему капнул, что следят, мол, за ним ребята, что хотят опорочить, ну, он и давай шуметь, поднял мощную волну, опят даже с работы дворницкой выгнали, чуть ли не за шайку бандитскую сочли. По училищу так легенды пошли одна страшнее другой, секстанты, мол, пятидесятники, у малых деток кровь пьют. Что тогда пережил Мешалкин, трудно представить, на глазах мужик таял. А потом, бац, тишина, изумление, озадаченность, как же все-таки воспринимать-то наших опят?..

  Виктор за них с радостью уцепился, сделал ядром мотосекции, этаким костяком правления, щедрыми красками разрисовал им перспективу создания мотобольной команды, а Пашке так, для затравки, сдал под опеку свой затрапезный “восходишко”, подарил, по сути, потому как продать такую технику можно было только соовсем за бесценок. Но организм у бегунка его стараниями был еще отменный, таскал под сотню играючи.

  Решение Виктора привлечь ребят для работы в мастерской, точнее, в ее обкатке и становлении, опять же не было лишено лукавого умысла. Сначала он решил все, абсолютно все, при изготовлении “Скифа” делать в одиночку, потаенно. Повозился недели три и почувствовал симптомы надвигающегося разочарования, очень много времени уходило на пустяки, черновую работу, однообразную до отупения, и это при таком-то резерве рабочей силы!

  При такой индивидуальной организации труда рождение самоделки могло затянуться на добрый год. Скопленная литература, обобщающая опыт самодельщиков, об этом и предупреждала - до пятидесяти профессий необходимо было освоить домашнему конструктору при работе. Виктор понял, что в таком обильном на однообразную мелочевку труде помощники просто необходимы, он же бы тянул расчеты, снабжение, генерировал идеи. Для начала он приглядел несколько ребят, а потом судьба расщедрилась на встречу и близкое знакомство с золоторуким самородком, отцом Антона Таранова, Евграфом Сидоровичем.

 Помог случай - Виктор потерял ключ от сейфа, где хранились патроны и затворы от винтовок. Он уже был близок к отчаянию и стал подумывать о бензорезе, как знающие люди навели на этого умельца. За ним послали машину. Приехав, он минут десять поковырялся в замке какими-то крючками, и дверца сейфа послушно распахнулась. Простенький замок, определил он с долей сожаления, явно предвкушая что-то более интересное.

  Отремонтировать он мог практически любой механизм, от пишущей машинки, пылесоса, сепаратора до искареженных в авариях машин. Мастерская Тарановых Виктора ошеломила, такой оснащенности он еще не встречал, с металлом, деревом и прочими материалами здесь делали все,что хотели. Порядок в доме Тарановых был спартанский, по сути дела, семью можно было назвать слаженной артелью, где помощники-сыновья, а их было трое, в мастеровитости и расторопности отцу уступали мало.

  Но умелец, как оказалось, был лекарем существующих конструкций, талантливым лекарем, дотошным, смекалистым и упрямым. Корпя над ремонтом, он осознавал несовершенство механизма, но не мог допустить мысли, что механизм этот его руками можно сделать еще лучше. Лучше промышленного образца?!. Нет, для него это была запретная зона. Но, что самое смешное, он, будучи слесарем локомотивного депо, не раз, по необходимости, по велению наряда, выполнял работу, которую позже квалифицировали как рацпредложение, то есть творчество, но творчество по принуждению, самостоятельных шагов в этом направлении он никогда не предпринимал.

  В неуверенности такой Виктор убедился, когда стал рассказывать ему и показывать вырезки, коих у него была пухлая папка, где рассказывалось о людях, делающих в кустарных условиях, вручную вездеходы, самолеты, автомашины. Евграф на это скептически хмыкал, а то, мол, не знаю я этих фокусников, пасутся около заводов, где все это делают, и он мог бы при желании паровоз или тепловоз собрать, ездить на нем вот только негде. Тогда Виктор легко доказал ему, что занимались этим люди вдали от заводов, делали все “на коленке”, в примитивных условиях, на свой страх и риск, без специального образования и добивались, казалось бы, невозможного, их дерзость и одержимость делом сметала все мыслимые и немыслимые преграды. Это Евграфа изумило, озадачило и ввергло в смятение, на него дохнуло этаким творческим бунтарством - делать лучше чем на заводах?!. Кощунство какое-то получалось. Но, вглядываясь в чертежи и читая описание самоделок, удрученно кхекал, все воплощалось в жизнь довольно простыми методами, многое из чего он мог бы сделать запросто.

   Виктор же удовлетворенно потирал ладони, все шло как нельзя лучше, в ближайшем будущем он и его видел в рядах своих помощников. О “Скифе” пока смолчал - рано.

 

  - Ученик Корнев прибыл стрельнуть, - шаркнули у стола подошвы. Виктор глянул в тетрадку - ого, четырнадцать раз подтянулся, гранату зашвырнул на пятьдесят два метра, резкий паренек, а ходит, по всему, нарочито, как муха сонная. Взгляд у Корнева был чуть снисходительный, нагловатый, что так характерно для многих красавчиков.

  - Редкий гость, - удрученно покачал головой Виктор на многочисленные “н” в журнале против его фамилии, пропуски лишали его права даже на единственный выстрел, но в виде исключения, приза за рекордный бросок гранаты, он отсчитал ему пять патронов.  Корнев криво усмехнулся, на лице его без труда читалось, боже, какой подарок, как вы меня осчастливили. Выстрелил он быстро, целясь не больше трех секунд. Виктор подосадовал на себя, на свою уступку, посчитав, что тот отстрелялся демонстративно пренебрежительно. Но когда глянул на мишень, то приятно удивился, все пули легли почти в одно место, в семерку, левее и ниже центра, стрелка явно подвел прицел. Виктор обрадовался, это же готовый член сборной по военному многоборью, о чем он и не замедлил сказать ученику. Но тот не разделил его радости, сухо сообщив, что по соревнованиям ему разъезжать некогда, да и неохота.

  - Ну, неохота так неохота,- сиюсекундно согласился военрук, - занимайся чем некогда. В красивых глазах мелькнуло удивление и растерянность - даже так? Хотел сказать еще что-то, но от него уже отвернулись - некогда, мол, по пустякам время транжирить.

  Вспомнился разговор с Шориной о спасении этого мальчишки из лап какого-то хищника. Но как к нему подступишься, чем заинтересуешь, ведь совершенная темная лошадка - Сыч. Он был у него дома, разговаривал с матерью, та тоже лишь бессильно разводит руками и твердит о каком-то друге-наставнике, заменившем сыну отца родного. Из повиновения, мол, вышел уже давно и надежно. Что может заинтересовать, тоже определить не в состоянии. Пробовал пойти в лобовую атаку, завел душеспасительный разговор, но тут же свернул, вовремя поняв, что сглупил, что бесполезная трата времени, на доверительную волну настраивать его очень рано, пока невозможно. У Сыча определенно уже объявилась какая-то четкая позиция, параграфов которой он старался четко придерживаться, он знал, чего хотел, прочее же презрительно отвергал, даже не принюхиваясь. Но что это за позиция, оставалось пока только гадать. Виктор решил, что суетиться в данном случае ни к чему, нужно выждать, время все расставит по своим местам.

 

  - Виктор Васильевич, когда еще технику подвезем? - атаковал на перемене Смычок.

- Два мотоцикла изрезали, из остального хлама от силы два аппарата получится, да ваш...

  - Можно завтра, я звонил в инспекцию.

  - Завтра - вечерка, - сказал Вадька.

  - П-подумаешь,- покривился Иття.

  - Нет-нет, на вечерку все, как штыки, съездим послезавтра.

  - Да провались она в овраг, эта вечерка! - запричитал Смычок.

  - Может, не обязательно всем туда тащиться, - предложил Пашка, - пусть бы человечка три слиняли, делов-то скопилось ого-гоо!

  - Посмотрим, - уклончиво ответил Виктор, а мысленно уже с ним согласился, именно так, наметил с ходу для отлучки Антона с Пашкой, работы, действительно, было невпроворот.

 

 

        ЧИТАЛКА