ЧИТАЛКА                                                                      Б У Р С И Т Е Т

 
   

Глава 2

 – Отлов учеников на вечерку – Сыч и Холеный: узкая тропка разбоя – Предательство – Окончательный разрыв с опятами -

 

Скрипуче застонали половицы, плачуще задребезжали оконные стекла, по стендам и плакатам на стенах коридоров загулял озноб - последний звонок, конец занятиям, дети спешили на волю. Находиться на пути этой лавы в такое время было небезопасно, смять, притоптать зазевавшегося могли запросто. Удержать эту стихию в классах после желанной трели умудрялись лишь самые суровые и мужественные педагоги. Нынче вечерка, и кое-кто такие попытки был вынужден предпринимать.

  Вечерняя школа предназначалась для двухгодичников, коих оставалось с каждым годом все меньше и меньше, в училище шел неуклонный переход к трехлетнему циклу обучения, дающее среднее образование. Но глупые дети, таких достоинств не сознавая, стремились получить именно двухгодичное образование и стремились очень-очень сильно, в этом им помогали даже родители, влиятельные знакомые, дело доходило до могучего блата и кумовства, в группы двухгодичников даже образовывали этакий конкурс характеристик, туда попадали самые достойные. Вот сколь велико было желание у глупых детей сэкономить на учебе годок.

  С рейсового автобуса уже степенно прошествовали с десяток учителей-совместителей. Мастера и преподаватели же резво гонялись за учениками, отлавливая нужный минимум для законной регистрации урока, предотвращая его срыв. Из чувства солидарности к кол-легам в облавы подключались и кое-какие совместители. Но многие ученики уже ушли в отрыв, безмятежно шагая к трассе или отсиживаясь в овраге и ближних рощах. Но вот, казалось бы, количество полоненных достигло заветного числа, тычками, а то и пинками в классы загнали последних бунтарей - просвещение обрело нужный масштаб. Урок в группе Мешалкина с небольшим, минут в десять опозданием, но стартовал.

   На утренней линейке Никодим Петрович нынче со всем своим артистическим вдохновением стыдил, угрожал, советовал быстро и бесповоротно сменить отношение к вечерней школе, посещать ее как можно чаще. На общее обозрение выкликались самые нерадивые, у кого количество пропусков час в час совпадало с пройденной за три четверти программой. Зачитывался проект приказа с длинным списком шалопаев на отчисление из вечерки, чему стервецы в открытую возликовали, к слову, напрасно, проект остался проектом. Оглашались и фамилии детей, преуспевающих в учебе, на что некоторые из них удлиняли лицо, пропускали они занятия столь же исправно как и намеченные к отчислению.

  Добрым словом помянул директор и трех мастеров, у кого в группах дисциплинированных учеников было побольше, посещаемость несколько выше. Многие усмехнулись понимающе, о сургучевских методах говорить не приходилось, у другого же мастера ладошка была чуть-чуть меньше совковой лопаты, и когда он поглаживал по голове ученика, кому вечерка так малосимпатична, у того подгибались колени и вибрировал от предельного напряжения позвоночник. Если же лопата, точнее, ладошка, легонько постукивала в нерадивое темя, а затем в стену, для сравнения извлекаемых звуков, ученик нокдаунно плыл, равновесие сохранялось с трудом.

  Третий мастер воспитательную беседу сопровождал профессиональным ссутуливанием, мелкими подскоками на носочках, ложными нырками-выпадами.

 Вот его нравоучение рвет сап резкого выдоха, неизменный боковой в плечо беглеца, и левая рука надолго виснет неуправляемой плетью. Аванец, объявлял мастер и участливо массировал  место контакта, промокал слезу, правую же обещал “отстегнуть” при повторном побеге, после чего не только писать, но и кушать станет нечем.

  Четвертый призер директорского снисхождения - Мешалкин, с патологической осатанелостью строчил докладные, письма родителям и разнообразные справки.

  В остальных группах, где воспитатели были статей тщедушных, больше уповали на силу страстного, убедительного слова, дела с вечеркой совсем не клеились.

  В этот день Виктор уговорился с Мешалкиным, что прокараулит, отсидит с учениками два первых урока, а тот остальные. Учащихся было как никогда, почти четверть группы, и познание литературы пошло своим чередом. Виктор же принялся строчить планы-конспекты грядущих уроков, те, что требуют при проверках. К слову говоря, дисциплина на вечерних занятиях была неплохая, так как дети к этому времени изрядно выдыхались. Пленники четко знали свои права и обязанности - перемены они внушительно растягивали, подавляющее большинство ничего не писало и делать этого не собиралось, с видом оскорбленной исключительности слушало вполуха или дремало, демонстративно, не таясь. Изредка, от безделья, вспыхивал вялый диспут на тему тяжелого и бесправного положения учащегося, чем хоть чуть-чуть скрашивались и ускорялись серые томительные минуты академического часа.

 - А скажи-ка, Трофимовна, на черта нам твоя литература?- закачался на стуле Миша Донник минут за пять до окончания урока. Весил Миша сто двенадцать кило, и потому стул стал предсмертно попискивать.

  - До-ооник!- подал предупреждающий голос Виктор, отвлекаясь от писанины. Миша сел нормально. Прожорлив он был легендарно - пять вторых заглатывал играючи, трехлитровку молока мог опорожнить легко и непринужденно, без перевода дыха.

  - Так на черта, а, Трофимовна?.. для грамотнения, что ли?

  - Да, чтобы ты, пень дубовый, хоть чуть-чуть на человека походил,- злилась та на вольность обращения к ней, пенсионерке. Миша выдвинул челюсть и, не отворачиваясь, звучно рыгнул, опять откачнулся на стуле, в тонкое верещание которого теперь уже вплелось похрустывание.

  - До-онник!- постучал в стол ручкой Виктор.

  - Каким таким человеком, учителем, что ли? Х-ыы, нашли человеков...

  У Трофимовны на морщинистых щеках расцвели маки волнения, замеленными руками она оправила кофту и юбку, пригладила расходившегося под глазом живчика.

  - То-то, ты на пенсии, а вкалывать продолжаешь, ням-ням, видать, не густо. А я и без вашей литературы себя прокормлю-одену... И что это за учеба, чему? В башке все равно ничего не остается, что до урока, что после урока, вот сколько хожу к вам, а толку нет и не будет, не упомню, то ли Муму утопила Анна Каренина, то ли кавказский пленник.. Миша в забывчивости вновь откренился и вскочил испуганно - хрустнув, отвалилась ножка от сиденья.

  - Вот! - торжествующе прицелилась в него пальцем Трофимовна, - добаловался, теперь платить будешь.

  Миша вновь звучно уничтожающе рыгнул и сказал снисходительно:

  - Да брось, Трофимовна, зазря колебать пространство, этим стульям в обед двести лет стукнуло, спишут...

  - Да не скажи, двести, платить придется, крохотулька ты наш ненаглядный, - Виктор глянул на изнанку сиденья, - во, девять двадцать, актик я сейчас, по горячим следам, накропаю.

  - Отдам со стипешки, - беспечно махнул ручищей Миша и посмотрел на часы, - о-оо, две минуты осталось, пойду покурю, да посеку, чего в столовке на ужин гоношат.

  - Вот мамонт, ничем его не проймешь, - тихо посетовала Трофимовна, а погромче, в необъятную спину, не без подобострастия, - ты уж, Михаил, не шляйся долго, не опаздывай, - вздохнула, поправила прическу и дала всем остальным знак, разрешающий идти на перемену.

  - Вы, как пироги пекли, в меле все перемазюкались, - сказал Виктор, и она принялась конфузливо утираться и отряхиваться.

  - Шо?! Шо? шо такэ?- изумленно округлил черные глазенки Смычок, отирая со щеки упущенную слюну. Виктор перестал трепать его за плечо и сказал командирским голосом.

  - Воздушная тревога! Ховайся в укрытие!

  - А-аа...побег, побе-ог...- Смычок торопливо покинул кабинет.

  - Трофимовна,- спросил Виктор, - почему вы, в отличии от большинства своих коллег, так добросовестно и пунктуально проводите свои уроки, не вяжете, не читаете увлекательной книжки, ведь самим же, наверняка, ясно, что овчинка выделки не стоит, что, извините за прямоту, воду в ступе толкете? Тяжеловато пацанам после семи уроков высидеть еще четыре-пять, чего там говорить, ошалеть впору, ну, о каких еще знаниях можно вести речь.

 - Да и, вообще-то, если уж совсем начистоту, к чему они, эти знания такому вот Доннику, твердо решившему стать трактористом, как отец, он убежденно не хочет впитывать всю эту, на его взгляд, лишнию белиберду, по-житейски он просто не видит дальнейшего практического применения этим знаниям в своей будущей работе. Он ведь и со школы-то ушел затем, что невмоготу стало потеть надо всем этим, почувствовал, что слабее других сверстников, стыдно стало смотреться средь них недоумком. Зато он превосходная заготовка смекалистого и разбитного работяги, Миша, кстати, уже сейчас многое умеет, научил отец, не страшится никакой работы, с удовольствием  возится с техникой, но для самостоятельной работы ему просто не хватает бумажки, какую надо высиживать еще больше года. Лишь затем он принужден нудиться, ломать казенные стулья и обретать стойкие навыки лоботряса. А мы ему жизненые этапы заоблачного господаря Белинского, его мировоззрение.

  - Я с вами согласна, - кивнула Трофимовна, - дети учатся неохотно, по принуждению, нет пока в обществе элементарной профессиональной селекции с подрастающим поколением. Это одна сторона дела, поговорим о другой, о нашем подходе к ведению уроков, переталкиванию воды в ступе, как вы сказали, - она чему-то смутилась и стала тщательно протирать носовым платком стекла очков. - Видите ли, у меня на этот счет есть своя, может, несколько архаичная точка зрения. Мне кажется, что в последнее время, происходит довольно интенсивная девальвация... э-ээ, обесценение профессиональной гордости, многие люди перестали уважать то, чем занимаются. Что страшнее, молодые, еще не получив специальности, еще только ей обучаясь, уже ее не уважают. На волне конъюктурщики, а точнее, халтурщики, рассматривающие профессию только как удобное, подогнанное к руке орудие труда, пусть и не совсем любимое, но удобное и легкое для добычи лакомого куска. И они, это орудие, постоянно подгоняют для того же облегчения, меняют при первой возможности, без сожаления отшвыривая в сторону, тут же о нем забывая, тем самым обрекая себя на нищету в главном, в духовных радостях. Так им и становятся неведомы открытия призвания, открытие уникального процесса творчества, дела, тебя всецело поглощающего. Ну, разве на такой платформе обретется профессиональная гордость. Халтурщики всегда некомпетентны на своих рабочих местах, искусные демагоги и в целях конспирации суетны и многословны, они не даются для пристального рассмотрения, ускользают и всеми силами препятствуют такому рассмотрению.

 - У нас сплошь и рядом пироги печет сапожник. Для улучшения жизни общества не нужно никаких радикальных потрясений, необходимо тихонечко и методично ввести повсеместное тестирование на профсостоятельность, определение уровня интеллекта для людей, воспарящих волей капризного случая на небывалую для него высоту, не дозволить этому пирожнику тачать сапоги. И многие короли станут голы...

  - Размечтались, такую порнографию допустить в отечестве.

 - У некомпетентности самая большая прозводительность вреда, убыточночти для общества, это стабильная диверсия, за нее надо давать иноземные боевые ордена. Мне, как не прихвастнуть старухе, такого ордена не заслужить, наше поколение взрасло на иных идеалах. В конце концов, я думаю, гордость за исполняемое дело наряду с высокой компетентностью и профессионализмом должны быть присущи каждому нормальному человеку, тем более педагогу, - она улыбнулась застенчиво, - такие вот, мой юный друг, соображения. Конечно же, я далека от мысли, что открыла глаза вам на что-то совсем новое и оригинальное, бога ради, это все вечные постулаты! Вы, Виктор Васильевич, лишь в начале пути, еще многому будете учиться, может, даже обретете призвание на этом, смею уверить, весьма благородном поприще. Надо только ни на минуту не забывать, что здесь все мы под сильнейшим микроскопом обстоятельнейшего исследования вас самих крайне чуткими на фальшь душами. Если не забывать этого, то и станет неловко за коллег, чрезмерно рачительно использующих время своего урока, руководствуясь при этом только соображениями личного характера. - Трофимовна перевела дух, еще раз тщательно почистилась, причесалась и принялась заполнять журнал.

  Ушел Виктор от нее немало озадаченный, вот так Трофимовна, вот так ветхая старушка, как она изящно и играючи распластала оппонента-рационализатора.

  Спускаясь по лестнице, услышал возню и тоненький умоляющий голосок.

  - Ну, завязывай, ну, завязывай, Миха, наглеть...

  Глянул через перила. В полутемном тупичке закрытого запасного выхода массивная фигура Донника, только зайдя сбоку, разглядел маленького парнишку, Петьку Березина, мальчика замкнутого и мечтательного, склонному к одиночеству.

  - Чего жадуешь-то, Стопарик,- ворчливо и маловнятно говорил   Миша   набитым   ртом, - товарищей забывать нехорошо, нельзя, я так, от всего чистого сердца, отдам тебе сегодня на ужине гарнир от трех порций...- Обернулся на Истомина и смутился немного, но руку из посылочного ящика потянул, горсти не распуская.

  - Ну, Миха!

  - А ну, положи на место,- процедил Виктор.

  - Батюшки-светы, делов-то, да подавитесь вы этими карамельками. - Донник ссыпал конфеты назад и, отпыхиваясь, потопал наверх.

  К выходу с Петькой они направились вместе, тот молча шмыгал и часто возил рукавом по носу.

  - Из дому?- кивнул на посылку Виктор.

  - Не-е, откуда у деда гроши.- Петька жил в общежитии, даже на выходные никуда не уезжал, некуда, мать спилась и куда-то сгинула, отец неизвестен, дед же сам с кислого на пресное перебивается - пенсия совсем крохотная.

  - Так откуда?

  - Не знаю точно, вроде как от каких-то родственников, не знаю, написали с дедом, никто пока не ответил.

  - Петюня,- насторожилась Клуша, - да ты никак плакал?

  - Посылку вон Донник подразгрузил,- пояснил Виктор.

  - Да-а?- Клуша оглядела их несколько растерянно. - Прямо сам, в нахалку?

  - А как же еще.

  - Да нет,- возразил Стопарик, - я сам давал, только не столь много.

  - Ах, он ненажора! ну, ладно, еще пришлют.

  - Нате, баб Луш,- протянул несколько конфет Петька, - с чайком побалуетесь, вку-уусные.

  - Ой, да что ты, Петюня, какие на мои зубы сласти, враз расхвораются, ешь сам, золотаночка.

  - Нате,- переадресовал он руку Виктору.

  - Давай, вот эту, сосательную, мятную... ух ты, вкуснятина!

  - Мне завсегда такие шлют,- похвалился Стопарик, - да помногу, а туфельки-то, гляньте, - он выставил ногу и залюбовался, - и рубашку еще с медными пуговицами, хипповую...- Одевался Петька больше в казенное обмундирование.

  - И не знает, кто прислал,- пояснил Виктор Клуше.

  - Да? А радый-то,- проводила она теплым взглядом Петьку, - сейчас в общежитии, гуртом, все в момент стрескают, чем больше друзей попотчует, тем радый больше будет. Вот уж сласть на душу так сласть, хоть и некуда покласть, ведь настоящий русский человек, даже нищий, скупым никогда не станет, последнее отдаст, чтобы примлеть от такой сласти, для души услады...

  Шаркая подошвами, мимо проплелись на урок накурившиеся до позеленения вечерники.

  - Измывательство какое-то над ребятней,- проворчала Клуша, - так и норовят кувалдой грамоту в голову им повбивать, пусть даже горшки эти переколются, разве так можно, им работу подавай всамделишную, а их из-под палки за парту, вредность одна от такой грамоты...

  - И куда вы их строчите, Игнатовна?- всмотрелся Виктор в ее бойко снующие пальцы, очередная шаль была почти готова. - Ну и скорость, без передыху, одну за одной, как станок... Восьмой ведь десяток приканчиваете, пенсия есть, зарплата идет, можно бы и роздых себе дать, ведь не семеро по лавкам.

  - Не семеро,- смутилась Клуша. - Не в сытости дело,- поправила платок на голове, тщательно разгладила юбку на коленях и вновь возобновила вязание. - Не в сытости, мое дело, может на гроб золотой скапливаю...

 Вернувшись в кабинет, Виктор снова уселся позади всех и огляделся, исчез Смычок с Иттей, зато - небывалое дело - сидел Корнев, не ушел почему-то. Вообще-то, в последнее время в училище он стал появляться куда чаще, уж не случилось ли чего, да и высокомерия заметно поубавилось. Виктор остановил взгляд на Вадьке Мерзликине, этот даже писал, этот учится серьезно, пожалуй, прилежнее всех в группе. Не сказать, что с перенапряжением, но явно стремился к пятеркам в журнале. Не так давно он разговорился с ним и узнал, что делает это Вадька ради красного диплома и справки с вечерки о получении среднего образования с отличными отметками. Затем, по его наметкам, репетитор, экзамен в школе на аттестат и вуз.

  Такое условие ему поставили родители, когда разрешили покинуть школу. Был также и второй сильный стимул - материальный, сберкнижка, где к окончанию училища должно было скопиться около трех тысяч, своеобразный приз за выполнение условий договора. Откуда такая сумма?.. Так ведь он, Вадька - совхозный стипендиат, получает без малого сотню от хозяйства плюс выплаты депонентов от училища за то, что не завтракает-ужинает, не живет в общежитии, не носит форменную одежду.

  Стипендию устроил отец, там, в деревне-то все мужики на механизаторов уже в три круга переучились, а начальство все равно требует, учитесь, полните копилку технических знаний систематически, планово. Вот и приспособились совхознички подсовывать молодежь со стороны, деньгами на стипендию даже не считаются, лишь бы желанную галочку заполучить. Конечно же, не всем подряд такую стипендию предлагают, своим людям, чем-то им полезным и нужным. Мерзликин-старший, к примеру, такие им фотостенды заделал, залюбуешься.

  Таких стипендиатов в училище хватало. Виктор самокритично признал, что и он свою лепту в этот цех абсурда привнес при работе в сельхозуправлении. Именно их отдел механизации настоятельно требовал активизации учебы на местах, множил и рассылал на места разнарядки.

                  

                                                          *              *                *

  Вадька, почувствовав на себе чье-то внимание, огляделся и встретился взглядами с Сычом, встретился и вздрогнул, настолько они горели откровенной ненавистью и самую разве малость, едва заметным оттенком, болью. Вадька отвел  взгляд малодушно, Сыча он всегда побаивался как сильного и умелого драчуна. Вконец разошлись у опят пути с Юркой, совсем на скользкую, как оказалось, он встал дорожку. После основательной слежки, они пришли к выводу, что милая парочка промышляла грабежом. Вот один из характерных эпизодов.

  Когда Холеный с Юркой скрылись на темной, бесфонарной улочке пригорода, они, опасаясь неожиданной встречи, перемахнули через забор в чей-то огород и стали ждать, просчитав, что удобнее всего парочке возвращаться именно здесь. Из укрытия хорошо просматривался освещенный перекресток улиц. Ожидание затянулось. Когда они изрядно продрогли и решили расходиться по домам, из темноты той улочки вынырнул небольшого роста, грузноватый мужчина, в движениях которого сквозили нервозность и растерянность, одет же он был ну совсем-совсем легко, без шапки и пальто, в носках. Звучно пристанывая, чудак бросился было в одну сторону, остановился, в другую - остановился, беспомощно заозирался, дыша загнанно со звучными хрипами.

  - Ты откуда такой сорвался?- насмешливо осведомился один из троих проходящих мимо парней.

  - Ммужики, п-постойте!..- У чудака ляскали зубы. - М-меня, кажется, грабанули!- он часто прижимал к разбитым губам ладошку и пристально осматривал ее.

  - Да ты что? Когда?! - посерьезнели парни.

  - Ттолько что... О-оо, гады!..- он полез пальцами в рот, - жуб откололи недоношки, - сплюнул длинную липкую слюну. - Один, как вроде горбатый, на полусогнутых ногах, другой явно хромой, морды замотаны, пристрелить грозились... К-командировочный я... Шапочка была ондатровая, дубленочка, сапоги австрийские, перстень-печатка, часики электронные японские...

  - Какой черт тебя занес сюда в это время?

  - Портфельчик, там коньячок, закусону полпуда... Да всегда ведь ходил, как сюда приезжал, к другу детства... ум-мм! кулончик в портфеле... на полторы сотни, презентик!..

  - А ну, пошли, может успеем приловить.

  - Они вооружены, ребята, надо в милицию скорее! О сволочи! первый раз в жизни со мной такое! - мужчина часто переминался, потирал нога об ногу, зачем-то поправлял галстук и редковолосый хохолок.

  Вадька не сдержал улыбки, смотрелся тогда тот чудак прекомично. Ну, кому кроме Холеного с Юркой тут сработать, только они. Порешили они тогда отстаивать Юрку, спасать, отвадить от него Холеного. Для начала черкнули ему письмецо с массой ласковых словечек. Тот не среагировал. Решили приловить и сделать темную, снова отправили послание с угрозами и обещаниями капнуть о кое-каких его делишках в милицию.

  Но все спутала неожиданная атака Полукарова. Когда же они отбились, поразмыслили как следует, то ахнули, выйти самостоятельно на них инспектор никак не мог, только с чьей-то помощью, наводки. Но ведь кроме Сыча об этом деле никто не знал. Их обвинение его ошеломило, он - фискал?!. Но еще больше не на шутку рассвирепел Антон, не вступая в лишние пререкания, заехал Юрке в зубы. Сыч отбежал и взмолился, чтобы они оставили такое предположение, как бы он не был на них зол, но никогда даже в мыслях не допускал такого предательства! С той поры Сыча они перестали замечать, не здоровались и не разговаривали. Сам он как-то враз скис, гонорок порядком испарился, налицо были подавленность и растерянность. Вадька такой бойкот переносил тяжелее всех, по его разумению, так лучше всего было бы поскорее замириться. Но, вскоре после этого, произошло еще одно происшествие, которое упрочило их в мысли, что Сыч подонок еще тот.

  А происшествие было из мрачных, снова ограбили Пашкиного отца, не они, разумеется, кто-то из более серьезных и правдишных налетчиков, так как получку у него забрали, предварительно проломив голову. В довесок к этому, потерявший сознание Илья Афанасьевич долго пролежал и серьезно обморозился, словом, в больницу его доставили в весьма тяжелом состоянии. Но опять же, самое удивительное  было еще впереди, спустя недели три, их поочередно вызвали в милицию и предложили без лишних препирательств, начистоту, выкладывать детали ограбления Минаева-старшего, их уже второго ограбления. Друзья растерялись...

  Вадька украдкой покосился на Сыча. Уткнув лицо в сгиб руки, тот, судя по всему, спал.

  Да, под монотонный голос учителя Юрка задремал, к глазам подступила мельтешня лиц и сцен, потом все несколько упорядочилось и отстоялось, и глянулся ему сон, сон уже становящимся навязчивым, отличимый от предшествующих лишь незначительными деталями, но всегда вызывающий одно и то же ощущение, ощущение тошнотной слабости от страха перед какой-то неумолимой расправой.

  А снилось ему, что бежит он вдоль какого-то высоченного и бесконечного забора, сзади же топала, надсадно дышала и деловито переговаривалась стесненными голосами, уверенная в своих силах, многолюдная погоня.

  - Слева притирай гада, обходи, деться ему теперь некуда, впереди тупичок, - басил здоровенный дядька, перебрасывал с руки на руку монтировку, чтобы подуть на запотевшие ладони.

  - Пусть пробежится парнишечка напоследок...

  Страх, словно разваливал Юрку надвое - безучастного зрителя, кто не без спортивного интереса ожидал завершения гонки, и участника, с ватными ногами, неловким чужим телом. Поняв, что бежать он уже не может, Юрка перешел на шаг, но и для шага уже не хватало сил, опираясь плечом на забор, он присел на корточки, опустился на четвереньки и, сжавшись в комочек, повалился набок. Предстоящая расправа стала ему безразличной.

  - Обожди пинать,- сказал все тот же дядька, бас его стал потаенным, заговорщицкий, - давай сначала его озорника на задницу посадим, давай, берись за руки, во, а я за ноги... взяли? а ты посередке, для лучшего встряху...

  Боятся, отметил Юрка, зашептались, сразу убивать нельзя - пересадят, надо, чтобы загнулся чуток попозже, этак через полгодика, выхаркав до этого отбитые потроха, прием известный, обкатанный и безупречный.

  Неожиданно в нем молнией полыхнуло огромное желание выжить, во что бы то ни стало, жижица страха враз отвердела, стала сгустком могучих сил, в момент напитавших всю его плоть. Он сильно лягнул в рожу того дядьку, укусил чью-то руку, рванул за другую, стал привставать, но со спины кто-то стиснул горло, он дернулся что было сил вперед и... проснулся.

  Все таращились на него заинтересованно, повернувшись на грохот двинутого ногой соседнего стула, его надсадное мычание. Юрка на какой-то миг смутился, но тут же окончательно пришел в себя и привычно неприязненно, угрюмо осмотрел в свою очередь зрителей, чего, мол, повылуплялись, эка невидаль, человек со сна дурного взбрыкнулся.

  А сон, действительно, мерзость еще та, он передернул плечами, стараясь прогнать остатки так послабляющих страшливых ощущений недавнего сновидения. И с каких это пор он, Юрка, стал трусишкой, Амарантов так враз бы высмеял. Тьфу ты, опять этот Амарантов...

  С Вольдемаром Амарантовым он познакомился совсем неожиданно. На автовокзале, как-то раз, Юрку прищучили пятеро горсадовских ребят, с кем они, журавлевцы, издавна враждовали. Он оказался в центре кружка, и начался неизбежный легкий кураж. Как бы не были невоспитаны дети улиц, бить морду сразу, без разговоров, да еще при явном перевесе сил, мало кто и когда решался, разве только уж насмерть обиженные да мстительные психи. А так, человек гуманно, без спешки настраивался на малоприятную, но необходимую процедуру.

  Стоящий неподалеку Амарантов с интересом присматривался к парнишкам, хоть маленькое да зрелище, решил он тогда, так как уже с полчаса проскучал в ожидании нужного автобуса. Схему предстоящих действий он знал неплохо - упреки, оскорбления, легкие подталкивания быстро переходящие в кулачный град, если же лягешь, могут поносить и на пинках. Но действия развернулись по иному - первым ударил Юрка. Перескочив через севшего противника, он вырвался из кольца и, снова к удивлению Вольдемара, не убежал, а занял довольно удобную позицию, прижавшись спиной в угол меж стеной и газетным киоском. Закипела потасовка. Моментально столпился праздный люд, возмущенные голоса решительно постановили пресечь дикое избиение и делегировали избранника звонить в милицию. Юрка мог продержаться очень долго, не пропусти точного пинка в пах. Этот удар его скрючил и посадил. Амарантов засвистал во всегдашний свисток в его кармане и растолкал озверевших пацанов, потому как начинающийся футбол был совсем опасен.

  - Ты мне своей нестандартностью понравился, - признавался потом Амарантов, - это присуще личности незаурядной и сильной. Такие особи всегда украшали людскую породу.

  Поначалу Юрка стеснялся своего нового старшего товарища, его интеллигентности, чистоплотности, пренебрежению к деньгам, которых у него, судя по всему, было предостаточно. Но доверительность интонаций, какими он пользовался с ним в разговорах, искренность симпатии и простота быстро расположили. Его не поучали, не перевоспитывали, не стыдили, с ним были на равных и кто?.. Умный, воспитанный человек, сам к тому же избравший его в друзья. Привязался к нему Юрка быстро, через месяц уже боготворил, подражал непроизвольно, пленился, словом, настолько, что был готов для него на любую жертву.

  А в один из вечеров, когда они привычно потягивали в его квартире кофе, листали журналы и вполглаза посматривали телевизор, Амарантов решил поговорить начистоту, вывернуться, как он сказал, перед Юркой наизнанку, в надежде, что исповедь откроет ему глаза на него, как человека имеющего слишком своеобразный взгляд на жизнь, слишком идущий вразрез с общепринятыми взглядами. Юрка до сих пор еще не забыл все тонкости того несколько витиеватого монолога.

  - Лишь затем я откровенен в данный момент, - сказал Вольдемар, - потому что вижу перед собой родственную душу. Как жить правильно и хорошо? Нет такой головы на земле, которую в свое время не посетил бы такой вопрос. Ведь все, в конце концов, только и делают что борются на собственном жизненном отрезке за эти качества, и у всех результаты разные, в зависимости от сил, таланта, обстоятельств. Но к “правильно” и “хорошо” трудно прийти одновременно, это два зайца, гнаться нужно за чем-то одним, к примеру, за “правильно”, то есть не кривить душой, жить заботами близких, быть всегда готовым к самопожертвованию и так далее, вплоть до обнищания и голода, зато с тщеславным грузом в мозгах о собственных значимости, порядочности, духовной стерильности и прочей дребедени, какую твердят нам со всех сторон разного рода пропагандисты, перед тем как обобрать в очередной раз до нитки.

 А вот с “хорошо” все до примитива ясно, каждый субъект не отдает безропотно последние штаны на некое верховное распределение, откуда эти же штаны ему вернут изодранными и грязными, а носит эти штаны сам, то есть прямиком свои усилия замыкает на себе, отчего жизнь его становится сытной, уютной и даже комфортной. Да, как это не печально, но “хорошо” редко уживается с “правильно”, ведь для достижения высот в “хорошо”, нередко нужно запродать душу бесу. Не буду финтить, я - сторонник последнего.

   Такое решение, однажды, тогда мне было четырнадцать лет, предопределил один пустяковый случай - я увидел, как одна, впереди идущая женщина нечаянно выронила кошелек. Я поднял его и по любопытству исследовал содерижимое, там было: квитанция на получение из ремонта будильника “Свитязь”, талончик к терапевту, ключик от письменного стола и деньги, сорок один рубль семьдесят четыре копейки. Чуешь, Юрчик, как врезались мне в память эти пустяковые детали, мелочи, я даже помню до сих пор своеобразие рисунка кожи этого кошелька, его запах, запах хозяйки, для меня это было значительное, по сути, поворотное событие.

  Много чего потом со мной случалось, но такого рубчика в памяти больше не оставалось. Итак, я поднял кошелек и счастливо запунцовел, представив, как женщина начнет рассыпаться в похвалах, а я буду горячо убеждать ее, что так бы поступил на моем месте каждый советский школьник. Через минуту, вручив мне из благодарности рублик на мороженное, она уйдет, и все останется по-старому, как до момента находки. И вот тогда я ясно представил, как навалится на меня разочарование, ведь вряд ли когда потом я нагнусь еще за подобным подарком. Она, эта женщина, легко переживет эту утрату, ну, посетует день-другой на себя, растяпу, а там и напрочь забудет, для нее такая утрата даже полезна и поучительна, она  станет внимательнее к более крупным суммам. Для нее это эпизодишко, для меня глобальное событие, таких деньжищ на собственные нужды я еще в руках не держал. Я замедлил шаги и остановился, постоял и свернул в первый попавшийся двор, где сел на скамеечку и продолжил грызню с еще так сварливой теткой-совестью. Но краешек сознания уже работал  на меня нового, он обезопасил меня от возможности встречи со спохватившейся растеряхой.

  - Интересно, размышлял я тогда, небольшое стечение обстоятельств и такая значительная денежная поправка. Вот бы научиться при помощи неприметных глазу манипуляций принуждать кое-кого ронять кошельки, делать мне подарки без особого для себя ущерба. Тогда-то и появились зачатки моей философии, с помощью которой я постепенно проторил свою дорогу к “хорошо”. Я стал служителем собственных законов, я понял, что алкашей от лишних денег надо освобождать постоянно, чем реже они пьяные, тем большая польза обществу. Хапуг же и ворюг, типа разных там завскладов, рвачей-администраторов, нужно вытрясать еще более энергично, чтобы не слишком заплывали жиром левой прибыли и взяток, к тому же они, как правило, и писку-то никакого не издают, так как суверно страшатся огласки, шума и тем более внимания милиции...

   Юрке тогда, во время его монолога, показалось, что именно так, как Вольдемар говорил, он всегда и думал, разве только так гладко высказать мысли не мог. В тот же вечер они пошли и обобрали какого-то не очень пьяного мужика, который нес немногим более сотни рублей получки. Получилось все буднично и просто - легонький предупреждающий удар в лицо и мужик безропотно выложил наличные, умоляя только не бить в живот, так как у него недавно удалили аппендицит. Юрке даже противно стало, есть же такая слякоть среди людей.

  Перед делом Амарантов учил его сводить на нет собственные внешние приметы, говорить чужим сдавленным голосом, хромать, сутулиться. Понемногу открывались и другие стороны его лихого ремесла, его тактики - не заводить любимых мест, как бы они не манили своей безлюдностью и темнотой, ибо это потенциальная засада и на них самих; подряд, даже дважды похожих дел не совершать, разнообразить их географически; короче, всеми силами он стремился к тому, чтобы в их действиях не мелькнуло никакой ярко выраженной системы. Для того, чтобы стать вхожим в любую квартиру, предприятие, знать время получек и авансов, Вольдемар работал агентом Госстраха.

  Юрка понял, насколько нелегко, да практически невозможно было заподозрить в Амарантове преступника, настолько контрастировали его приятный, интеллигентный облик и безупречные манеры со второй, невидимой для остальных жизнью. Нет, он не шиковал, не прожигал дурные деньги в открытую, просто он тихо и пристойно отлучался систематически на юг, Прибалтику, крупные города страны, где отдыхал от праведных дел со вкусом и без трескучего размаха. У него было немало увлечений - нумизматика, спорт, искусство и литература.

  Он учил Юрку больше читать, быть полюбознательнее к окружающей жизни, отучал от курева и беспричинных выпивок, заставлял регулярно выполнять разработанный им самим комплекс физических упражнений, в основном, боксерского уклона - нырки, удары с отягощениями, броски, пробежки, все, что развивало резкость и выносливость. Нередко в своей квартире он проводил с ним тренировочные бои, показывал приемы нападения и защиты, учил настоящему разящему удару, бокс он, чувствовалось, знал не понаслышке. Жил Вольдемар в однокомнатной, скромно обставленной, квартире, какую ему на три года предоставили некие родственники, которые завербовались на север.

  Одним из пунктов амарантовской тактики было также умеренное ненавязчивое сближение с милицией, мелькание среди активистов народной дружины, внештатных инспекторов, в этой среде он стал своим человеком, так как к тому же слыл за человека из Белого дома, Госстрах-то располагался в здании исполкома. Так он познакомился и немного сблизился с Полукаровым, а пришла пора, намекнул, что над его головой скапливаются тучи, что болезненно повышенное внимание к нему проявляют кое-какие сопляки. Когда же от них  пришла последняя писулька с откровенными угрозами разоблачения, он предпринял второй контрход, с отцом Пашки, разумеется же, без участия Юрки, так неосмотрительно подарившего ему информацию о деятельности своих друзей, когда иронизировал и потешался вслух над их детсадовской возней.

  Около года длилась дружба Юрки с Амарантовым, жизнь так резко отличимая от прежней, полнокровная, интересная приключениями и риском, гостиницами и ресторанами, сговорчивыми и падкими на дармовщинку девочками...

  Но пришел день стычки с опятами, освирепевшим Антоном, после чего он основательно задумался. Дал трещину один из принципов, провозглашенных Амарантовым, плюнуть, мол, можно на многое, только не на мужскую дружбу.

  Выходит, говорил одно, а делал другое, шестерил, запродавал и подставлял его, как хотел. У Юрки не поворачивался язык высказать подозрение, а вдруг ошибка. Но грянуло ограбление Пашкиного отца, и он утвердился в мысли, что Вольдемар далеко не тот, за кого себя выдает.

  В темноватом коридоре, ведущим в спортзал, его снова встретил Антон, на этот раз один, до боли стиснул свои стальные пальцы на его запястье и прохрипел бледный от бешенства:

  - Т-ты!.. ш-шакалье поганое! думаешь, вы с Холеным от решетки отвертитесь?! Да вы у нас оба на крючке, понял? потому и руки сейчас об такое дерьмо марать не стану! - но оттолкнул все же с такой силой, что Юрка сильно зашиб плечо о стену.

  Лаконично и убедительно Вольдемар доказал Юрке абсурдность собственного участия против каких-то пацанов, кого он и в лицо-то толком не знал. А вот они его знали неплохо и пасли, потому как их крепко заела их дружба, вроде как, взревновали. В качестве доказательства такой ревности он показал несколько записок, писанных почерком Пашки, с угрозами переломать ребра, если не отстанет от Юрки. А вот угроза Антона Вольдемара заметно удручила. И уже на следующий день Амарантов исчез, без малейшего намека на какой-то след. Юрку даже обдало каким-то суеверным страхом - оборотень! А в душе враз что-то надломилось, попустело, существование стало рыхлым, бесформенным и бессмысленным, он словно впал в какую-то спячку, жизнь потащилась вялым шагом, жизнь которая еще вчера пульсировала так упруго и динамично.

  И все это, оказывается, держалось на фундаменте подлости, просто умному подонку не хватало подсобного рабочего со сноровистыми кулаками, а скорее всего, даже бампера, который смог бы в нужную минуту принять на себя первый удар. Но как он его, Юрку, ловко, на ходу, играючи, как портянку упревшую откинул и новую навернул, а сейчас, возможно, уже другую наворачивает, влюбляет в себя какого-то очередного лопоухого. Временами Юрку горячей волной окатывала ярость, ах, если бы хоть на минутку с ним встренуться, на полминутки, чтобы успеть в морду плюнуть да засветить меж глаз со всей моченьки, пусть потом сминает, топчет, все равно на сердце уже бы успело полегчать. Ах, если бы встренуться! стискивал Юрка кулаки.

  Прозвенел звонок, и он крупно вздрогнул, поймал себя на мысли, что отдался воспоминаниям настолько, что на лице, наверняка, кое-какие сполохи прочесть можно запросто. Усмехнулся, глянув на стиснутые кулаки, ну, точно, как тут не догадаться, бредит, скажут, наяву парень. И чего я бы тут киснул, подумал он, уже с нарастающей злобой, но ведь и податься теперь некуда, дома тоже тошно. Он пошел вслед за военруком и Вадькой, которые вели довольно оживленный разговор о фотографии, разных там ракурсах, экспозициях, телевиках и прочей муре, им одним понятной.

  Схлестнулись два чокнутых, покривился Юрка и почувствовал, что сопутствующей таким словам неприязненности почему-то в себе не ощутил, так зафиксировал только устало и все... стоп! даже не равнодушно, с долей зависти.

  - Проведать надо затворников-то,- переключился с фотографии на какие-то свои дела военрук, тихо сказал, таинственно и с какой-то многозначительностью.

  - Одичали наверно за два урока-то,- подхватил Вадька.

  Да это они про Антоху с Пашкой, догадался Юрка, в тире, по всему, заперли. Зависть уже совсем ощутимо скоблянула по сердцу, эвон как они семейно колготятся с этой мотосекцией, мотобол даже, поговаривают, хотят организовать, занятная штука.

  Виктор открыл дверь и ахнул, помимо затворников здесь находились еще мальчишек шесть, в том числе и Смычок с Иттей - через форточку черти протиснулись.

  - Вот бы и Корнева к себе завлекли, - сказал он, - а то ходит, как неприкаянный, как сыч, друг-то ваш...

  - Кого-кого?- разогнулся от тисков Антон, отирая взмокший лоб, и Виктор подивился его столь откровенной неприязни. - Кому он друг? Столб телеграфный ему друг!..

  - Давайте уж как-нибудь без него, - поддержал Пашка, не встречаясь с военруком глазами. Тот лишь недоуменно пожал плечами, вам, мол, виднее, и свернул разговор на конкретные мотодела.

 

     ЧИТАЛКА