ЧИТАЛКА                                                                    Б У Р С И Т Е Т

   

Глава третья

– Мерцалов дает установку на обогащение – Фискальство Фотия Дончишина – Смычок взорвался!.. – Неуязвимость Бутыль Сельповны -

 Опять у свинства не успела почистить, посетовала Анна Михаловна, глянув на часы, кабы  минут на десять поднялась раньше, то успела. Она подхватила полный подойник и заспешила в дом, прикидывая на ходу, что со всем прочим вроде управилась. Зорьку подоила, птицу и поросят накормила, теленка выпоила, остались пустяки, уже в стенах дома: накормить Гавриила, трех гусынь, сидящих на яйцах и полсотни крохотных белых индюшат, каких они разместили пока в углу кухни. Индейки, тем более белые, давняя мечта Гавриила, на этот раз он достал их наконец правдами и неправдами где-то аж в соседней области.

   Намурлыкивая незатейливый мотивчик, Гавриил энергично растирал тело грубым полотенцем, заслышав же приближение хозяйки, стал морщиться и пристанывать. Та упрекнула, что хоть, мол, на период-то обострения его “ох ты хандроза”, мог бы изменить привычке обливаться ледяной водой и выкручивать суставы гимнастикой, на что он лишь махнул рукой обреченно, все равно, мол, не сегодня-завтра придется сдаваться эскулапам, терпеть уколы. Она сосредоточилась на приготовлении завтрака, он - на вчерашних, недочитанных газетах.

  За чтением Гавриил с аппетитом скушал полусырое яйцо, бутерброд с маслом и стал смаковать чай вприкуску то с медом, то с малинкой или смородинкой, что так искусно готовила Анна Михаловна, - вкусно, а полезно! он жмурился и пристанывал в такие секунды совсем малослышно, что ошибочно можно было принять за урчание от удовольствия.

  - Опять по рублевке молоко хочешь спустить?- сурово спросил он.

  - Да неудобно как-то, Гавриил,- поежилась она, - сотрудники  же, коллеги, скажут еще, обдираловкой занимается, - она подлила ему чая и сливок.

  - Дура, сказать тебе, что неудобно?.. То-то. На базаре за ту же трехлитровку все давно уже по два рубля дерут, брось ты мне эти филантропические замашки, чтоб с сегодняшнего дня меньше чем за полтора рубля не давала, понятно? Не хотят брать, пусть топают на базар. Мыслимое ли дело, ежедневно терять по трояку-пятерке, ей, видите ли, стыдно получить законную плату за свой  тяжелый труд.

  - Ей-богу, не могу, Гавриил!- защелкала выкручиваемыми пальцами Анна Михаловна.

  - Не меньше полутора рублей! - жестко повторил Мерцалов, иначе разницу в другое место пойдешь подрабатывать, другим местом. Можешь побольше молока на сливки-масло перегонять, жирность-то у нас, ого-гоо! Кстати, почему вчера опять не состоялась дневная дойка?

  - К мальчику одному ездили домой, Игорьку Недорезову, помнишь, я тебе про него...

  - Не помню. Что это так срочно-то, в обед, нарушая КЗОТ ?

  - Да директор дал свою машину на два часа, Истомин согласился сесть за руль...

  - Вдвое-оом... ах, как романтично!

  - Ну, Гавриил, прекрати, - зарделась Анна Михаловна.

  - Опять этот Истомин у меня под ногами путается, ну, никак у меня с ним пути не разойдутся, ведь исчез вроде бы из управления, так нате, здесь нарисовался... пенек...- Мерцалов несколько помрачнел от воспоминаний.

  Как-то раз, в управлении, где всегда вообще-то царила атмосфера свойская и шутливая, Истомин его разыграл довольно удачно. Позвонил подлец из своего кабинета, неплохо имитировал приглушенность голоса, шорохи и помехи, что всегда так присуще связи с областью, и передал якобы срочное распоряжение активизировать борьбу с нарушениями трудовой дисциплины по следующей предлагаемой форме, далее последовало перечисление заведомо бредовых названий граф с обозначением их соответствующими буквенными индексами. Мерцалов с присущей ему старательностью в отношениях с начальством подобострастно зафиксировал продиктованное и, рассыпаясь в любезностях, распрощался. Два специально подосланных свидетеля, давясь от смеха, едва дождались конца разговора и обвели индексацию из букв: “П, Е, Н, Ё, К”.

  Он за малым тогда не бросился на Виктора с кулаками и стойко, тихо возненавидел, затаился в надежде скоро поквитаться. Но возможностей представлялось мало, а одна из попыток подшутить над ним в его стиле оказалась проколом и снова гласным, не в его пользу.

  В тот день Истомин дежурил в управлении, в уборку делать это по выходным давно стало правилом. У Мерцалова гостил племяш, и, потягивая коньячок, они решили организовать этот злополучный розыгрыш. Племяш позвонил, казенным голосом назвался механиком АТС и для профилактических якобы целей попросил замерить длину шнура от аппарата до разъема. Истомин замерил и сказал размер. Тогда племяш велел нарастить ему провод на три метра, потому как для чистки его кишок такой длины не достает, надо, чтобы изо рта и задницы торчало по кончику на треть метра, для большего удобства протягивания провода туда-сюда. После чего также вежливо распрощался и пожелал успехов в проведении предстоящей операции, конечно же несколько щекотливой, но обязательной.

  Едва они с Мерцаловым успели отсмеяться, как телефон зазвонил и у поднявшего трубку племяша приотпала челюсть - голос Виктора постно информировал, что шнур, мол, нарастил, кишки почистил, что делать дальше? Племяш испуганно бросил трубку, но снова раздался требовательный звонок, так что же дальше?.. А минут десять спустя позвонила  механик с АТС, всамделишный механик, и раздраженно оповестила абонента, что аппарат у него, телефонного хулигана, на днях они постараются отключить. Мерцалову стало совсем не до смеха, пришлось повиниться перед Виктором, умолять, чтобы повернул ход жалобы вспять. Тайной эта незадачливая шутка, конечно же, не стала, снова на некоторое время Гавриил стал объектом улыбок управленцев. А подвел его роковой случай - дежурным механиком на АТС в тот день была жена Виктора, для которой не составило труда выяснить номер телефона шутника, ведь трубку Виктор тогда не положил, а позвонил ей с другого аппарата.

  - Пенё-оок! - повторил Мерцалов как можно уничтожающе, и Лепетовой стало немного страшно за Виктора, лучше бы уж не навлекал он гнева на себя с его стороны, мстительностью Гавриил обладал просто-таки легендарной. По этой причине многие жители поселка относились к нему с боязливым преклонением, страшась не его силы, хитрого ума и связей, чем наделен он был в должной мере, отнюдь, боялись его и сторонились, как хорька, скунса, способных по природе своей, в целях самозащиты, в минуты опасности ударить сильной зловоной струей из-под хвоста.

  Жил лет пять назад, через дом от Мерцалова сосед, Бирюков Григорий Панкратьевич, фамилии своей полное несоответствие - веселый, общительный человек предпенсионного возраста. Чрезмерно веселый и болтливый, заключил как-то Мерцалов, уж очень тому нравилось чехвостить многочисленных демагогов, в том числе, порой, и Гавриила Станиславовича. В частности, для примера, сосед как-то живописал участие земляка в решении Продовольственной программы, как, норовя сорвать пуп, тот транспортировал корма из хозяйств района на собственный двор, само собой, по бросовым ценам; как скупал опять же по дешевке мясо в совхозах и перепродавал на рынке втридорога...

   Мерцалова этот треп изрядно нервировал, несколько раз, с глазу на глаз, он увещал соседа взнуздать язычишко, не кликать на себя беду, но тот добрым советом пренебрег. И зря...

  Случилось же так, что восьмилетний сынишка Мерцалова, как и большинство его сверстников, увлекся не на шутку стрельбой из рогатки. Меткость приходила медленно, охота за шустрыми воробьями удовлетворения не приносила, и потому он перенес огонь на более крупные цели, в частности,  голубей, коих у дяди Гриши во дворе была уйма. Бирюков окостенел, когда увидел, как один из его любимчиков вдруг кувыркнулся, бурно захлопал крыльями и, пятясь, потащил за собой набухшую темной кровью голову. Голуби заполошенно вспорхнули, но тут же сели, недоуменно избочились на уже  неподвижного сородича, потоптались, погулюкали и вернулись к своим прежним делам. А юный стрелок уже выцеливал в щель ворот другую жертву.

  Естественно началась гонка с преследованием. Да, мечтал в те секунды старый голубятник оттягать шкодника за уши, но не догнал, к тому же мальчишка, уже в собственном дворе споткнулся, кувыркнулся и расквасил нос о свою же коленку. Высказав суть обвинения отцу, Бирюков ушел, уверенный, что дело обрело естественную концовку - уничтожение оружия, ремень, беседа о любви к братьям нашим меньшим. Однако дело получило оборот совсем непредсказуемый. Заведя сына для лучшей звукоизоляции в чулан, отец нанес ему палкой побои средней тяжести, что и было зарегестрировано в акте судмедэксперта. Факт погони и расквашенного носа вполне беспристрастно подтвердили трое. Вымуштрованный, запуганный и одновременно заласканный подарками сынишка четко твердил всем его спрашивающим дядям из органов, как рассвирепевший дядя Гриша едва не зашиб его за подстреленного голубя, ладно вовремя подоспел папка. По решению суда надолго изумленного Бирюкова откомандировали поработать в течении года на стройках народного хозяйства.

  - У тебя сейчас, Ань, сколько часов математики?..- чуть подразмяк голосом Мерцалов, плотный завтрак непроизвольно располагал к благодушию. - Та-ак, все остальное, говоришь, у Гачева? Хорошо. За этого я спокоен, дальше таблицы умножения молодые люди не ушли. Послушай, золотце, подсказал мне на днях один добрый человек мыслешку драгоценную, сам он ее да-авно в жизнь претворяет, дело обкатал от и до, если же обкатаем и мы, то, между делом, не прикладая никаких лишних усилий, будем иметь ве-есьма неплохой навар, - Мерцалов отвалился на спинку дивана и мечтательно обласкал взглядом потолок, - весьма даже неплохой... Так вот, насколько мне известно, у тебя есть ребята, действительно знающие алгебру-геометрию сносно, на красный диплом целят, с десятка полтора голов.

  - Да ты что, десятка не наберется.

  - Да? но все равно, пятерки с этого дня им ставить перестань.

  - Это еще зачем?! Что за глупость?

  - Помалкивай, слушай дядю внимательно. Заделайся принципиальной, въедливой, никаких пятерок, тогда они будут вынуждены заниматься на твоем же факультативе, что, как понимаешь, символично, заведомая туфта. К тому же, когда дело подойдет к выпуску вплотную, им приспичит для добычи желанных пятерок искать репетитора и снова они нас не минуют.

  - Но, Гавриил, это же нечестно!

  - Молчать! Нечестно, а выкручивать всем нам нервы - честно? Гробить наше здоровье честно?.. Это с них, придурков, будет своебразным налогом. Да их надо пороть, регулярно, раз в неделю, всех подряд, для профилактики, может хоть тогда вернется уважение к взрослым, на них, на этих быках,  надо пахать и сеять, а мы все с ними цацкаемся. Скоты!.. Да, кстати, пахать... нужно ведь огород перекопать, шлакоблок перетаскать и вырыть яму под новую уборную. Организуй-ка, глыбокоуважаемый зам по УВР практику каким-нибудь недоумкам.

  - Но, Гавриил, мне неловко...

  - Прекратить! Всем ловко, а ей неловко. Сунешь пузырек спиртишки тому же Сургучеву, он тебе лбов пять-семь враз организует, за день этот фронт работ будет освоен. Хотя есть, разумеется, и альтернативный вариант - честно копай-таскай сама. И-ээх, Аннуленочек, никакой в тебе инициативы, да я бы на твоем месте да-авнехонько какую-нито штукатурщицу на своем дворе прописал, приблизил, навроде доченьки кровной, любименькой, она бы тут за тебя всем играючи ворочала, да поклоны тебе била благодарственные, что от занятий нудных ослобонила...

  - Гавриил, как ты можешь, этот раз Шорина...

  - Ну вот, опять эта Шорина, - процедил Мерцалов, - да кто она такая, что ты, зам, ее, как огня, боишься? Рядовая учителка, калека чокнутая, ты что ей зубы-то ни разу не покажешь, враз бы отстала... Тренога долбаная... Спиртишки больше никто не спрашивал?

  - Взяли в долг мастера три бутылки, ворчат, что, мол, дорого.

  - Но какова подлость человеческой природы, им организуют сервис, а они еще ворчат! Пусть возьмут за эту цену шесть пузырей водки в магазине, едут в город, да целая бутылка экономии получается, о-оо, жлоботарии!..

  В общем так, золотой мой Аннуленочек, начинаем подкрадываться к репетиторству, постепенно, исподволь, заделаем, образно выражаясь, аукцион пятерок. И никого не бойся, властвуй, пока есть возможность, сейчас все так делают... М-даа, так как же мне избавиться от этого примуса? Так, говоришь, больше никто и не позарился у вас?

  - Сургучев бы взял, но, говорит, что слишком уж дорого ломишь.

  - За свою цену и дорого?!. Нет, но какова наглость этого жлоботария! Да мой “Москвич” лучше нового, что я там накрутил, так, одна обкатка, даже двадцати тысяч нету... Вот гады, зажрались, а что и придется ведь сбрасывать тыщонки полторы-две, “ладушку” могут дать в любой момент, я узнавал на днях в исполкоме... Ну, я поехал... Умоляю, Аннуленочек, не забывай, милая, о дневной дойке...

   Ну и морда! сплюнул мысленно Мерцалов, бросив прощальный взгляд на “Аннуленочка” - большие выпуклые глаза ее увеличивались толстыми стеклами очков, и становились совсем рачьими, умилившееся же от скупого ласкового словечка  лицо в такие секунды являло образчик идиотизма и какой-то коровьей тупости. Зато силушки, как у быка, хмыкнул он довольно и молодцеватым скоком образцового физкультурника сбежал с крыльца.

               

                                                     *                *                 *

  В училище Лепетова наскоро заглянула в общежитие, столовую, все вроде нормально, чрезвычайных происшествий за ночь не произошло. Под локоток ухватил Истомин, стал излагать идею создания фотостудии, какая в потенциале будет даже киностудией, руководителя он уже подыскал - Вадик Мерзликин, он такой фотомонтаж у них в мастерской заделал! Виктор утянул ее в тир и показал треть стены, щедро залепленную снимками, стал объяснять-комментировать, но она не могла сосредоточиться и чтобы побыстрее отвязаться от него, сказала с обезоруживающей простотой, что фотокружок давно, который год “ведет” Бодя, Богдан Михалыч Долбыкин, водитель “Кубанца”. Да, он не отличает керогаза от фотоувеличителя, но доплату к его скудному окладу они с директором сыскали только таким путем.

  Виктор умолк было озадаченно, но тут же заявил, что доплата пока дело десятое, главное - помещение и оборудование, самое главное, энтузиаст своего дела сыскался, дело знающий вполне даже профессионально. Мотодело Вадику не по душе, он сразу приметил, так, за компанию с друзьями ходит, томится. Вот и можно занять такого мальчишку, эксплуатировать его дар. Это же фоторепортажи в стенных газетах, летопись училища... Лепетова заверила, что постарается помочь, уж что-что, а с помещением нужным так сделать это элементарно, эвон сколько комнат в общежитиях пустует.

  После линейки к себе вызвал директор и учинил всегдашний разнос - в училище всплеск картежной эпидемии, причем, игра, порой, идет на весьма крупные ставки; пьянство так на убыль и не идет, а конкретных мер, предложений от нее он так и не дождется; в управлении он за нее получил втык, не представлено три отчета... и повалил, и повалил родимый хулу да упреки. Выскочила от него Анна Михаловна в крайней оторопи, с трясущимися руками и полубезумными глазами, за что хвататься в первую очередь не знала.

  Для начала заказала телефонный разговор с управлением, в надежде вымолить отсрочку предоставления письменного отчета, а пока дать только устную оперативную информацию. Тихо ужасаясь, стала грудить на столе в одну стопку бумаги, требующие неотложной, сиюминутной обработки и отправки по самым разным адресам. Из соседнего класса, ее класса! донесся всплеск хохота и грохот передвигаемых стульев. Зашибив коленку о выдвинутый ящик стола, она бросилась туда, ладно еще группа совсем малочисленная, с дюжину учеников, быстро их успокоила, раздала подшивки старых журналов, и они затихли, заверили, что от дела ее больше не отвлекут. А из кабинета уже доносились требовательные звонки междугородки.

  Начать штурм бумажного холма она решила с оформления  ходатайства в исполком о лишении пенсии отца Игорька Недорезова и последующим его устройстве в дом инвалидов, на полное гособеспечение. Она припомнила детали вчерашней поездки и сразу засморкалась, часто заморгала, едва удерживая подступившие слезы. Игорек училище посещал с полмесяца, в начале учебного года, а потом пропал, за полгода ни единого посещения. Мальчик он худенький, малорослый, пятиклассник не более того, но это, если судить по фигурке, лицо же у него куда взрослее, испитое, восковое лицо, а глаза так совсем по-стариковски мудры и печальны, усталые глазенки - уж очень судьба расщедрилась.

  Лет пять назад умерла мать, спустя год под завал в шахте попал отец, его чудом спасли, смонтировали почти заново раздавленный скелет, однако ноги отказали. Пенсию ему определили неплохую, но, вскоре, он безудержно запил. Пока была жива его мать, бабушка Игорька, дела еще худо-бедно подвигались, он кончил восемь классов, младшую сестренку определили в детдом, но в сентябре умерла и бабушка. После этого мальчишке стало невозможно отлучиться от родителя ни на час, пил отец жадно, торопливо и беспробудно, словно понимая, что со дня на день самостоятельность его кончится. О доме же инвалидов он и слушать не хотел, в ходоков от общественности швырял подручными предметами и грозил наложить на себя руки. Сын его не ослушивался, добывал спиртное, ублажал калеку в меру своих небогатых пока силенок, о себе напрочь забывая, никому не жалясь, не сетуя на жизнь худую, помалкивал, по всему, смирился. Природа будто забыла о его существовании, что человечку этому надо расти и мужать, напротив, Игорек даже усыхал и съеживался, мужали-старели только одни глаза.

  В комнатушке, где они с отцом обитали, царили такое запустение, грязь и нищета, что Лепетова более двух минут находиться там не смогла, выскочила на улицу и, крепко прижав к груди головенку мальчишки, неудержимо разревелась. И почему только нет у нее своей кровинушки, кому она смогла бы отдать тепло своего, спекшегося нерастраченной материнской лаской, сердца. Гавриил, так тот ребенка не хочет, она все больше и больше склоняется к мысли, проявить строптивость и родить, ведь годы-то ее уходят, ушли, по сути, а не родит, так усыновит, породнится с каким-нибудь таким вот осколочком, сделает все, чтобы стать ему светом в окошке.

   Анна Михаловна закончила ходатайство, приступила к другой бумаге, третьей, сумела, наконец, сосредоточиться и, закусив губу, строчила и строчила. Присущая ей деликатность, робость, не позволяли ей даже от подчиненных лишний раз потребовать нужный отчет, а потому, молчком, ошалевая от количества, она писала нужные бумаги своим каллиграфическим, полудетским почерком, за себя, за лодырей, за всех, только чтобы не ввязаться лишний раз в препирательства и ссоры. Даже машинистка в приемной, Надя Редько, приметив эту слабость, враз взяла над ней верх, категорически объявив, что ее бумаги, без визы директора, за какой Лепетова никогда лишний раз не пойдет,  она, Надя, печатать не станет. Наглая отсебятина ленивой девки тем не менее прошла, и с тех пор большинство бумаг от Лепетовой стало уходить в рукописном исполнении.

   Перед сильными хулиганистыми личностями из учащихся Анна Михаловна совсем до заискивания робела, ну, а те, в свою очередь, ни в грош ее не ставили. Но приспосабливаться было как-то надо, и помаленьку у нее сложились собственные, несколько своеобразные методы преодоления существующих трудностей. Так, неожиданно для себя, она открыла, что с некоторыми учениками сойтись можно было довольно легко, сделать их своими незаменимыми помощниками, чем облегчилась ее повседневная работа.

  Наиболее характерным представителем из числа таких помощников был Фотий Дончишин. У этого невысокого пухлого паренька был настолько работящий желудок, что его хозяину, казалось неведомым состояние сытости. Узкие губки Фотия всегда были стянуты на сторону ухмылкой, то заискивающей, то ехидной, полуприкрытые глазки же юлили где-то на уровне колен собеседника, лишь изредка взметываясь на мимолетный оценивающий контакт с его зрачками. Толкнуть, обидеть его мог практически любой, настолько он был труслив. И хотя большинство ребят его недолюбливало, трогали его редко, так как, неожиданно, роль ангела-хранителя на себя взял Шлак. Но даже и он не так давно не сдержался и отпустил ему звучную затрещину, когда тот начал требовать перевесить свою порцию в столовой и тем самым задерживал очередь.

   Лепетовой Фотий приносил информацию, какую впитывал в туалетах, коридорах, общежитии. Вознаграждения, гонорар - двойная порция в столовой, внеочередное туда дежурство, небольшие ссуды на приобретение лакомств в магазине.

  Вот и нынче он молча втерся в дверную щель, неизвестно чему ухмыляясь, стал дотрагиваться до корешков книг, стоящих в шкафу.

  - Что новенького, Фотеюшка?- оторвалась на мгновение от писанины Анна Михаловна.

    - Да разное, - Дончишин посасывал конфету, и лицо от залипающих к деснам щек казалось непривычно худощавым. Вразвалку он прошел через кабинет и выглянул в окно. Она с раздражением отметила, что у мальчишки в их отношениях прогрессирует раскованность. Фотий хихикнул за спиной, и  она уже совсем гневно обернулась, решив поставить его на место. Но он таинственно поманил ее пальцем, кивая за окно. К парадному входу подкатило такси, с заднего сиденья выскочили двое мальчишек, один распахнул переднюю дверцу, вместе с другим стали заботливо помогать выпростаться из салона третьему пассажиру, тоже ученику. По плечам и спине его заботливо пробежалась щетка, тряпица обмахнула туфли, он благосклонно кивнул, и троица стала неторопко, с достоинством подниматься по ступенькам. Но один паренек все же не доиграл, приотстав, восторженно помахал многочисленным зрителям у окон.

  - Сы-ыся!- восторженно прошептал Фотий и вложил в рот новую карамельку. - Шику-ует, почти девятьсот рваных у Баркалеша выиграл...

  - Сколько?!- ошеломленно заморгала Лепетова. - Девятьсо-от?! Не ври, где же он их возьмет?

  - “Яву” пришлось загнать,- вздохнул Фотий и спохватился испуганно, - я про “Яву” ничего не говорил, Анна Михаловна, ее у него угнали, я попутал...

  - Боже мой! Такие деньги, да где они хоть играют, во что?

  - В “очко”, во что же еще... а вот где, не знаю...

  - Ну, ладно, бог с ними, с этими картами...

  - Вино вчера подвезли, “Далляр”, девятнадцать градусов, так Родион Касьяныч бичей со своей группы дал разгружать, теперь Бутыль Сельповна ему всегда в долг давать будет.

  - А ученикам она так и продает вино?

  - Хошь сколь, даже на разлив. А вкусненькое винишко этот “Далляр”, меня вчера бичи угостили, сладенькое такое, а в голову шибает здорово...

   - Я вот тебе шибану!

   - Поужирались вчера кое-кто...

  Анна Михаловна отложила ручку.

  - Займите полтинничек, хлопья кукурузные завезли...

  - Так кто ужрался?

  - Да откуда я знаю. Ну, хоть тридцать копеек, я отдам на днях...

   Лепетова со вздохом поднесла к носу кошелек, негодующе мерцнув очками, выудила несколько монеток.

  - Двадцать семь...  но кулек тридцать, Анна Михаловна...

  - Ну, ты меня утомил, отрок.

  - Значит так, Дзендзель со второй, Хрюша...

  - Только без псевдонимов, говори человеческие фамилии,- страдание сродни зубному обозначилось на лице Лепетовой. Облик Дончишина выразил крайнее напряжение мысли - он потирал шею, хрустели выкручиваемые пальцы, взгляд с уютной нижней позиции вздымался к потолку, досрочно, как отвлекающий фактор, была проглочена карамелька, наконец, он отер взмокший лоб и промямлил не совсем уверенно:

  - Дзендзель, это, кажись, Шалабанов, ну, такой из себя, с носом... волосы...

  - В горошек!

  - Нет, сзелена, клочками так...

  - С ушами и ногами, какое же ты все-таки тупэ, Фотеюшка.

  - Хрюша - Пометкин!- обрадованно вскрикнул Дончишин и пугливо покосился на дверь. - С группы Сургучева... да он и сам-то вчера ого...- глянув на миг в ее глаза сторожко и нагловато, он снова зашарил взглядом по стульям и полу, - с физруком они, на рогах, еле в автобус последний залезли...

  - Ты про учеников.

  - Знаю, кто химкабинет грабанул. - Фотий примолк выжидательно, примечая боковым зрением, как занервничала Лепетова.

  - На-ка вот книжечку военную,- нерешительно двинула она по столу вознаграждение.

   - Фи-и, зачем мне она,- Фотий присел на пристенный ряд стульев и раскинул руки на спинки. Дверь приоткрылась, заглянула Шорина, понимающе хмыкнула, и энергичные костыли застучали прочь.

  - Знаешь, Дончишин, ты не наглей, а то я по-другому заговорю,- она не нашла этому обещание растолкование и покрутила растопыркой пальцев у лица, - и-ишь, деятель нашелся. Встань, чего развалился!

  - А чего я, - затосковал Фотий, - мне бы хлопьев, я же так, понарошку ляпнул, а в одном кульке всего двести пятьдесят граммов, так, на два жевка...

  Лепетова снова близоруко прищурилась в кошелек. Дончишин в открытую поморщился на достоинство монет и небрежно сронил их в карман.

  - Значит так, Смычок, э-ээ, Смыков... Камалов и этот, заика...

  - Фотеюшка, родненький, а про лингафонный кабинет, магнитофоны так ничего и не пронюхал? Я не обижу, вот посмотришь...

  - Уж вы не обидите... Ничего больше не знаю, милиция есть на то... пойду... разве так делают поширение... я вон про разведчиков читал, я рази не рискую, да ведь запросто перо встромят меж ребер за такое, а то я не знаю... два кулька хлопьев...

  Лепетова встала и неловко погладила Фотия по плечу, вздохнула, помялась и сунула трояк. Тот благодарно кивнул и бесшумно выскользнул в коридор.

   Насчет юных агентов она как-то разоткровенничалась с Мерцаловым, и он такой тактический ход живо одобрил, даже привел в его пользу исторический пример, что, мол, тот же Иоасаф Белгородский, причисленный верующими к святым еще при жизни, одним из первых учредил в своей епархии должность “тайного фискала”, так что же остается простым грешникам, как не следовать по стопам святых.

  Черт с ними с деньгами, решила она, зато столько ценных сведений получила. Неожиданно встрепенулась и опрометью бросилась к двери, окликнула недалеко отошедшего Дончишина и поинтересовалась шопотом, а куда, мол, идут эти химикалии? Фотий перевел дух от очередного испуга и, овладев собой, презрительно усмехнулся, а еще учителка называется, такой ерундистики не знать. Да бомбочки они делают, сказал он, безвозмездно даря секрет, смесь такая, чуть ее тернешь, сразу пыхает, забыли, что ли, как в коридоре-то в тот раз плясали?

  - Так это они?! - ахнула Лепетова, и брови ее негодующе скакнули выше очков.

  - Хы-ыы, а кто же еще... красный фосфор с какой-то солью намешают и готово, не притронься...- Дончишин, петляя по коридору, укороченными шагами поплелся на урок.

  Но каковы сволочи! она вспомнила, что тогда у нее от испуга случилась получасовая спазма голосовых связок, думала, все, или онемела, или заикой осталась. Ну, представьте сами, идешь себе спокойно, даже расслабленно, только что основательно отобедав в столовой, в дрему даже на ходу клонит, и вот в эту благостную минуту у вас начинает гореть пол под ногами, не совсем всплошную, а этак полянами, да со зловещим треском и шипеньем, густой белый дым по пояс, на ноги, прожигая чулки, летят огненные капли, тут уж поневоле козлом заскачешь, запляшешь, как шаман. Ну, а ученички, само собой, слегли вдоль стен, им смешно, весело. Расследование тогда зашло в тупик.

  Ах, вы сволочи! так вот оно что оказалось, Лепетову душила злоба и жажда мести, в сильнейшем возбуждении она заметалась по кабинету. Какие они все-таки подонки, ведь будь на ее месте человек со слабым сердцем еще неизвестно, чем все это веселье кончилось. Да, прав, тысячу раз прав Гавриил, их надо пороть и не еженедельно, а на дню два раза. Итак, срочно вызвать родителей, постановила она, ставить этих взрывников на учет в милицию, а там и до спецучилища рукой подать. Вы еще попомните Лепетову !.. А пока допрос поодиночке, чтобы спутать им все карты, ошеломить. К директору пока рано, опять заноет на отсутствие инициативы, самостоятельности.

  Минут через десять Мешалкин с Истоминым привели в ее кабинет Смычка. Преданно тараща бесовские глазенки, он образцово доложил о прибытии и сторожко заозирался.

  - Ну, что, Смыков, - Лепетова многозначительно переглянулась с мастером и военруком, - допрыгался, говоришь?.. Так сам расскажешь, как химкабинет обворовали, или тебе подсказывать? Нет, ну до какой все-таки степени  нужно быть бессовестным и неблагодарным, я ведь намеренно закрыла тогда глаза на тот случай, когда ты едва не прострелил височную область гражданину Мерцалову, за одно это он бы упек тебя, куда следует, сразу и надолго, но я тебя отмолила на свою же шею, в благодарность за это я едва не осталась заикой. Запомни, на этот раз ты будешь отвечать за оба правонарушения сразу, спецучилище тебе гарантировано, мне надоело тебя выгораживать...

   Смычок обиженно взъерошился каждой черточкой, недоуменно приоткрыл рот и быстро перебегал глазенками с лица на лицо.

  - Да вы шо... да вы шо...

  - Так до каких же пор ты будешь трепать всем нам нервы?

  До каких? кивал Мешалкин скорбно. Истомин не без усилия гасил улыбку, вездесущий юный клоун явно переигрывал чрезмерную огорошенность.

  - Да вы шо, Анна Михаловна, какой химкабинет? да вы шо?..

  - Ты уж извиняй нас, разлюбезный,- она подошла к нему вплотную, - но в интересах дела тебя для начала придется обыскать...

  Румянец со щек парнишки стал на глазах выпариваться, он сделал было движение к двери, но за спину уже зашел предусмотрительный Мешалкин, за правую руку ухватил Истомин. - Ведь я все-все знаю, Смыков, теперь уж не отвертишься, и про бомбочки из фосфора, и про то, как чулки мне сожгли...

  - Не надо, Анна Михаловна, миленькая, не надо!- снова задергался Смычок. - Не трогайте меня!..

  - Ишь, цаца какая, не трогайте его,- ворчливо отозвалась Лепетова и приступила к делу. Ладони ее обмяли карманы пиджачка на груди и боках - по словам Фотия, должны быть небольшие, как из-под чернил, пузырьки, один с фосфором, другой с солью. Ладонь обмяла левый карман брюк, прицелилась к правому... Смычок попытался отвести ее руку, но за локоть, сзади, ухватил Шпик. Дальнейшее Анна Михаловна уже воспринимала по долям секунды - пальцы коснулись небольшого мягкого шарика на бедре мальчишки, но тут же ощущение контакта пропало, ладонь отшвырнуло горячая упругая волна взрыва, на перепонки легла плотная вата глухоты, отпрянув, она рухнула боком на стулья, вульгарно раздвинув ноги, и уже совсем тупо, отстраненно наблюдала дальнейшую мельтешню фигур в ее кабинете.

 Закручивая водоворотом обильный белый дым, в отчаянной пляске, вереща от боли, вертелся Смычок, туша на ноге место взрыва. Там просматривалась приличная дыра с обугленными рваными краями. Мешалкин зачем-то проворно бегал, махая руками, пытаясь подогнать дым к распахнутому Истоминым окну, как будто самым главным до прихода кого-то важного было тщательно проветрить помещение...

   Пролетел богатый событиями час. Любознательная ладошка Лепетовой была щедро смазана и укутана бинтами, Смыкова же отправили в больницу. Лыков, усугубляя ее физические страдания, снова учинил разнос, на этот раз, за то, что сует нос, куда ей не положено, в то время как среди учащихся наблюдался очередной всплеск пьянства. В самой категоричной форме он повелел ей принять контрмеры против продавщицы, ведущей растление молодежи. Какие она при этом изберет меры, ему безразлично, - милицию, прокуратуру, народный контроль, прессу, но только действия, а не демагогические рассуждения. Анна Михаловна послушно всклокотала негодованием на столь откровенного вредителя учебно-воспитательной работы и от директора вышла твердым, целеустремленным шагом человека, готового к любым схваткам с пороками. И в самом деле, соглашалась она мысленно с Лыковым, сколько ей можно терпеть незаслуженных нареканий из-за этой самой Бутыль Сельповны.

 

  О владелицу же столь профессионального прозвища с завидным постоянством ломали зубы рейды, ревизоры и многочисленные проверки по тревожным сигналам с мест, дела в магазинчике по торговым меркам всегда характеризовал ажур. Большинство взрослых представителей училища она, вообще, за людей не считала, самым лестным и щадящим из набора ее определений было - “эта рвань”. Привлекательная и аппетитная вдова тридцати с небольшим лет буйствовала несколько простаивающей силищей.

   Натравливание Лепетовой на продавщицу Лыковым не было лишено лукавства, сам он тоже делал походы на очаг растления, но, но, но... Умозрительный конспект нравоучений и угроз Никодима Петровича рушился, предавался забвению еще на входе, где он погребался под лавиной укоров за столь редкие, эпизодические визиты. Влекомый под локоток горячей и пухлой рукой, он оказывался в закутке, невесть почему покорно сглатывал рюмочку коньяка и заедал икоркой, после чего жадно, много курил, не в силах прогнать волнение, пришедшее также невесть по какому поводу. Опрокидывали еще по рюмашке, и он начинал нести какую-то чушь, коряво шутить и даже, случалось, не удерживался от игривого щипка могучего бюста, тут же по-школярски безнадежно краснея за собственную наглость. Зиночка на все лишь усмехалась понимающе и легоньким полуобъятием вминала его, так малонастырного, в свой пуховый бок. В голове Лыкова совсем катастрофически дурнело, бормоча о куче неотложных дел, он спешно удалялся, а на улице интенсивно отплевывался и облегченно вздыхал, начиная серьезно уважать себя за неподвластность аморальным проискам. А за решеткой окна в спину ему хохотала Зиночка - грузовичок под продукты и тару на халяву теперь гарантирован.

 

  -...Я ей скажу сейчас пару ласковых! - бормотала Лепетова, шагая к магазинчику. - Наела ряшку вдовушка... Я  тебя разоблачу, как ты честной народ обсчитываешь да обвешиваешь! И-иишь, какая ловкая нашлась, да посажу за спаивание несовершеннолетних, сама не смогу, Гавриил поможет, уж если он тобой займется, никуда не спрячешься... Царица нашлась, никто ее взять не может. Я найду на тебя управу, не на таковскую нарвалась!..- Лепетова решительно рванула дверь.

  - Полегче, с дверьми-то, - неприязненно поджала губы уборщица, - не  дома, чать, не сарай... Ноги бы хошь для приличия шоркнула, директорша.

  - Да чистые они у меня, Савельевна, я сторонкой от грязи шла, по травке, - старательно затопталась на тряпке Лепетова.

  - По травке... то-то ошметки отпадают... и чего черти таскают, на перемене ученики стадом, на уроках эти гужом прутся...

   - Здрассте! - ненатурально бодро поприветствовала Анна Михаловна от порога пустое помещение. Меж занавесок складской двери вынырнуло и пропало раскрасневшееся лицо Зиночки, что-то жующей, с остатками улыбки на ярко-крашенных губах. Невнятно, но явно давясь от смеха, она сказала несколько слов кому-то и вышла за прилавок, отирая руки полотенцем.

  - Слушаю вас, госпожа Лепетова-Мерцалова, к вашим услугам Бутыль Сельповна. Вы будете брать в разлив или саданете из горла за углом магазина?

  - Ну, ладно-ладно тебе, Зиночка, - Лепетова облокотилась на прилавок и сказала как можно тише и доверительнее, - кофейка растворимого не осталось, хоть одну баночку?

  - Есть, да не про вашу честь, - зло отрезала та, - ласковой, собака, прикидываешься, а кто в ОРС анонимки строчит? Мне ведь все известно, стукают не тебе одной, мне даже больше, я - щедрее...

  - Да ты что! - отшатнулась Лепетова, - какие еще анонимки? Вот те крест, наговаривают, со зла, я ведь их гоняю, мальчишек-то, вот и мстят.

  - То-очно?- прищурилась Зиночка. - А если я очную ставку сделаю кое с кем, докажу, как ты на меня напраслину возводишь?

  - Да с места не сойти, наговор!

  - Смотри, Анка, я не посмотрю ведь, что при мужике грамотном состоишь, расшибу очки-то как-нибудь в сердцах за такую клевету, мне простят мою несдержанность, поймут люди, я - женщина, судьбой защемленная. Завидки небось берут, как мужики вокруг меня гужуются? Так отрави своего хомячка, насуй ему гвоздей в пирожок сдобный. Наслышана, как подвел тебя человек наемный, промахнулся из маузера с трех метров...

  - Да ладно тебе, Зин...

  - У-уу, сволоты двуличные! чем грамотней, тем сволочней! - она скрылась в складе, занавески от ее стремительного движения распахнулись, и Лепетова успела заметить физрука, сидящего на ящике. Так вот откуда столь оперативная осведомленность.

  - На, - хмуро двинула пару банок по прилавку Зина, - я баба простая, зла подолгу не умею держать на сердце, только помни, за себя постою, что обещала, в любой момент исполню, за мной не заржавеет.

  - Ну, Зи-ин!..- умоляюще прижала забинтованную руку к груди Лепетова.

   Поговорили, горько усмехнулась она на улице, разрешила задачку, теперь пьянство резко и неуклонно пойдет на убыль. Глянула на часы и ахнула - обед на подходе, надо кормить индюшат, теленка, подоить корову, и далась Гавриилу эта дневная дойка!   скорее бы уж табун организовали...

  Неожиданно она почувствовала себя очень усталой и разбитой, накатнуло отвращение ко всему, чем она только что занималась, она даже ужаснулась - ведь впереди еще полдня этой сутолоки, а завтра все по новому кругу и снова будет некогда присесть и собраться со своими личными, сокровенными мыслями, осмотреться, туда ли она бежит сломя голову, что же за невиданной силы смерч ее так крутит, почему она в его власти, во имя чего сжигает свои силы, если нет и намека на удовлетворение от выполняемого труда, если все вокруг постоянно ею недовольны, брюзжат и упрекают в нерасторопности, неумелости, все-все, и дома, и на работе. Кем она становится? она, вчера еще уважаемый и компетентный педагог, каким признавалась в школе, где ее ценили и куда работать она всегда ходила с тихой радостью человека, осознающего себя на своем месте.

  И вот всему этому пришел вдруг конец, ее ухватил какой-то демонический смерч и стал все чаще и чаще окунать в какие-то духовные нечистоты, и некогда, некогда от них очиститься, они все больше на нее наслаиваются и берут в больший плен, на нет сходит ее индивидуальность, грани личности. Все чаще и чаще ее стали посещать сомнения, а на верном ли она пути? надолго ли ее хватит?..

 

   Виктор в окно оружейки выцелил ее понурую фигуру в прицел учебного карабина и плавно потянул спуск - любил время от времени, для сохранения формы, отрабатывать прицеливание без упора, с руки, полезная штука, результаты в тире это подтверждали. Жалко бабу, влипла она в тенеты Мерцалова, да и в училище как правша левой рукой работает, не идет масть. Трудно здесь женщине с таким мягким и уступчивым характером. Покрутил головой вслед удрученно, эк ее придавило.

 

   ЧИТАЛКА