ЧИТАЛКА                                                                   Б У Р С И Т Е Т

   

Глава четвертая

– Практика механизаторов – Илья Афанасьевич: инвалид – Песрожак, человек-тайфун – Бунт Вадьки -

 

 Подошло время первой практики. Будущих механизаторов определили по хозяйствам района. Антон, Пашка и еще двое ребят попали на отделение “Ступки” совхоза “Путь к коммунизму”, хорошее место, совсем неподалеку от города. Управлял отделением Иван Пименович Пересыкин, мужчина лет сорока пяти с тяжелой неуклюжей челюстью, взметнутыми бровями и круглыми глазами, отчего казалось, что он вот-вот разразится злой бранью. Ходил он с откинутой головой, даже несколько кренясь назад, но не от чрезмерной гордости, чего, кстати, тоже хватало, а от огромного, так влекущего вперед живота.

  - Так-так, значит новая партия зайчат к нам пожаловала,- весело сказал он, отвлекаясь от бумаг на столе.

  - Почему это - “зайчата”?- хмуро спросил Антон.

  - Мы до вас все пэтэушников так звали.

  - А себя как, не волками?- У Антона было совсем  корявое настроение, так и цапнулся бы с кем-нибудь, завелся с полоборота, отец не давал ему “Урала” с поры, как узнал, что его сын подозревается в ограблении. Пришлось Антону взгромождаться за руль совсем древнего “козлика”, чьи хилые стати уже проигрывали современным мопедам. Пересыкин прогнал с лица то немногое, что можно еще было бы отнести к доброжелательности, и сказал жестко, пристукивая кулаком в стол.

  - Значит так, зайчата, поступаете с сегодняшнего дня в распоряжение механика, время горячее,  на подходе посевная, во главу угла у нас сейчас поставлено дело ремонта, сеялочные агрегаты должны работать, как часики...

  В мастерской и подле нее было совсем безлюдно, сидевший в своей каморке механик поднял на вошедших отсутствующие глаза, твердя для запоминания:

  - Шестнадцать, шестнадцать...- снова склонился к бумагам и повел пальцем по столбику цифр, другим потыкал в кнопочки калькулятора, - триста восемьдесят, - вздохнул с облегчением, - сошлось-таки...

  - Да брось ты пока свои наряды, зайчатами вот займись, оприходуй их поштучно и поушно, да начни им с объяснения, кто такие зайчата, а то кое-кто из них совсем не знает истории,- Пересыкин круто вертанулся и ушел.

  - О варвары, как вы все мне надоели, - сладко потянулся механик, черноусый, симпатичный парень лет тридцати, - впору пойти и броситься головой в очко...- Он картавил и у него выходило “бхоситься”, “гохговой”.

   - Где сварной и кузнецы?- заглянул Пересыкин.

  - Да на месте должны быть, где же еще! - вскричал механик. - Я же им, варварам, наряд дал срочнейший - дверные навесы на ферму делать! А я слышу, что-то притихли...

  Дезертиры трудового фронта обнаружились в боксе, где ремонтировался комбайн, более того, уличены в распитии бражки. Управ гремел и метал молнии, нарушители покаянно сутулились, но блеск взбодренных очей сводил на нет весь этот театр.

  Механик начал с того, что внес фамилии ребят в журнал инструктажа по технике безопасности и заставил расписаться, сведя весь инструктаж к лаконичному совету, не соваться, куда не просят.

  - Да вы садитесь, мальчики, будем знакомы, меня зовут Вадим, Вадим Николаевич... Так, ну куда же мне приткнуть вас, добры молодцы? Ума не приложу... Вулканизировать никто не умеет?- он кивнул на кучу пыльных камер, что заняли едва не половину каморки. - Ишь, сколько напротыкали варвары...

  - Кислорода последний баллон расходуют, - снова заглянул Пересыкин.

  -  Да  знаю,  знаю, -  поморщился   механик,

- машину жду.

  - Я могу клеить, - сказал Антон, вытягивая из вороха одну из камер.

  - Во! - обрадовался Вадим. - Считай дня на три ты работой обеспечен, можешь даже взять себе в помощники вот этого комарика, - он показал смеющимися глазами на Виталика Лихторовича, самого маленького из них, настолько маленького, что и окрестили его “Дафней”.

  Зашел какой-то хмурый, невысокий и щуплый мужик, по всему, тракторист.

  - Вот, - протянул он для обозрения лопнувший гидравлический шланг.

  -  Ну  не  варвары  ли! -  вскричал   механик.

- Уже четвертый за неделю, рожаю я их, что ли?

  Тракторист равнодушно пожал плечами и сообщил, что пошел глушить трактор.

  - Глуши,- разрешил механик, - отдохни с недельку-другую, но все равно те четыре со склада я не трону до посевной, не пройдет эта комедия...

  - Ну не сволочи ли, - удрученно бормотал он, глядя на притворенную механизатором дверь, - только привезу запас, именно это у всех начинает отказывать, сыпаться, прут к себе в заначку на чердаки, копят на черный день...

 - Та-акс, стало быть у нас осталось без работы еще двое гренадеров, н-да, займитесь-ка вы чисткой лафетов от соломы, для разминки, так сказать, в качестве посвящения в святое ремесло. А на “зайчат” не обижайтесь, это ведь вашего брата в свое время, раньше, фабзайчатами называли, тогда тоже система обучения была вроде вашей, только обучались расторопнее, месяцев за десять, теорией глубоко не баловались, чертежик рабочий научился кропать и баста. Дедок у нас тут есть один, ему уже за восемьдесят, а все ходит к нам помогать, головастый в механике, дошлый, это он так и начал практикантов кликать.

  - А как насчет работы на тракторах?- поинтересовался Пашка.

  - Да вот думаю,- для пущего соответствия сильной мысли механик стал потягивать себя за ус, - если, совсем-совсем откровенно, то шансы нулевые, пора горячая, мужикам зарабатывыать нужно. Придется вам, ребятки, больше потолкаться на подсобных работах... Есть, вообще-то, тракторец один раскулаченный, шасси грузовое, чуть больше года как получили, но почти сразу шпильки на ступицах кончали, посминали, не подтянули вовремя, варвары... да еще аккумулятор сперли, фары, колеса задние так на сеялку определили. Кабы шпильки выточить из хорошей стали или даже сырца, но закалить как следует, то все остальное сыскать бы можно... Ну да ладно про этот труп, не до него сейчас.

  - А может быть, мы лучше того?- Пашка изобразил пальцами шагающие ноги.

  - Запросто! - обрадовался механик. - Еще с денек поогинайтесь здесь и линяйте на все четыре стороны, я характеристики вам потом подмахну. Не буду я вас тут, мужики, мурыжить, к чему... вы тут проешьте больше, чем заработаете.

  Забыв выдать вулканизаторский инструмент, механик куда-то исчез, за кислородом, скорее всего, уехал. Антон с Виталиком послонялись вокруг мастерской и зашли в кузницу. Там скопилось мужиков семь, один, пожилой, с запущенной седой щетиной рассказывал всем что-то увлеченно.

  -...А росточка он, Коля Иванов был, ну от силу с метр, форменный лилипут. Начитанный был, песен знал уйму, больше тюремные, про волю, ручонки так всплошь исколоны разными именами и карикатурами, но не сидел ни года, так, для страху окружающих. Трудно было такому малышу работу сыскать, определили его пасти овечек. Скоро слышим, турнули и оттуда, да еще и посадить грозили за разврат. Мы опупели - Колю и за разврат!..- Рассказчик выкатил из горна уголек и подкурил папиросу, все неторопко, обстоятельно.

  - Ну и горазд же ты, Птеродакля, сопли жевать, - не выдержал кто-то, - вшивую байку и ту на неделю растянешь.

  - Оказывается, - смачно затянулся Птеродакля, - оказывается, и впрямь все дело было в женском вопросе. В ту весну, Коля Иванов как никогда изощрялся привлекательность на себе оборудовать, одевался так совсем по-стильному: рубаха цветастая, фуражка с огромадным лаковым козырьком, сапоги хромовые, а за спиной всегда гитара. А что возьмешь, могучий зов природы, зуд размножения, воробьи-вороны и те охорашивались, щепка на щепку в ручейках лезла. Но обольстить женский пол у Коли Иванова ни в какую не получалось, даже самая завалященькая из бабенок к себе не подпускала, уж очень он, Коля Иванов, был мелок и неказист. Но унывать он не стал, смекалистый оказался мужичок, чистый рационализатор, сподобился овечек пользовать, при помощи сапог. Встремит за голенища ноги у самой раскрасавицы из стада и та, как к нему прикованная, как в станке у техника по искусственному осеменению. Романтическая тогда у Коли Иванова удалась весна, житуха шла полнокровная и веселая. Угреется на солнышке, повоет под гитару что-нибудь любовное для настрою и за дело. Жить бы так век только тешиться, да пацанята-стервецы подгадили...

  - Шухер, братцы, управ сюда телепается, - всмотрелся один из слушателей в закопченное оконце. Мужики расторопно очистили помещение. Рассыпая искры, кузнец выхватил из горна заготовку и сильно ударил ею о наковальню. “Ваня!”- рявкнул он на задумавшегося, глуховатого молотобойца. Тот испуганно вспрянул и стал орудовать молотом, хакая от старательности.

  - Разбежались,- отер Пересыкин потное лицо, - ты, Вася, гони отсюда всех лодырей к чертовой матери, какой уж раз тебе говорю.

  - Это ваша забота, их гонять, - буркнул кузнец, - вам зарплату за это платят, а мне некогда, я работаю...А ну-ка, Ванятка, погладь! - постучал он молотком призывно, и Ванятка с еще большей старательностью гладил, наковальня так и грозила уйти под землю. Истоки столь мощного рвения крылись во вчерашнем срыве Ванятки - надрался сердяга до беспамятства, в одиночку, мертво уснув здесь же, на куче угля за час до конца смены. Хорош, лег молоток набок, и Ваня промокнул рукавом так обильный с недугу пот, возя стеснительным взглядом больше на уровне башмаков начальства.

  Вскоре появился мастер и выдал Антону все необходимое - пресс, сырую резину, бензин и напильник. Четкая и спорая работа практиканта его удивила, весь ворох камер к концу дня был уже перелатан. Уяснив, что и нужные шпильки для тракторца выточить Антону не составит труда, Вадим предложил ему оживить шасси и поработать на заправке сеялок, заработок там, как он сказал, всегда был неплохим. Антон согласился.

               

                                                   *                *                 *

  Пашка же почти все время практики пронудился дома. Несколько раз наведывался в училище, в мастерскую и остался очень недоволен, без них с Антоном, там, на его взгляд, воцарился бардак, толкалось много лишнего народа. Однако торчать там ему, практиканту, было противопоказано. Уверившись, что на его технику никто пока не посягает, он несколько успокоился.

   А в родном его доме вот уже второй месяц царили совсем непривычные тишина и покой. Дела у Ильи Афанасьевича пошли на поправку, стали поговаривать о выписке. Пробоину в черепе ему залатали пластмассовой заплатой, часть обмороженных пальцев на руках оттяпали по самый корень, так что домой должен был вернуться новоиспеченный инвалид, кого, кстати, данное событие удручало совсем мало. Да его, вообще-то, всегда мало что удручало, нетужилка родила, как говаривала мать, жил он одним днем, не желая сосредотачиваться на будущем.

  В существующей ситуации он даже усматривал достоинства - инвалидность, пенсия, возможность валять дурака, не вкалывать. Словом, вскоре, все должно было пойти по-старому, с той лишь разницей, что будет исключена и та небольшая помощь по дому, какую он, хоть и эпизодически, но осуществлял. К тому же, вернется он еще более озлобленным, так как, наверняка, узнает о версии ограбления сыном с друзьями. Версия, к слову говоря, не подтвердилась, алиби у опят оказалось безупречным. За первое же “ограбление” они повинились, но все обошлось милицейскими хаханьками, состава преступления там не обнаружили. Так ведь отцу достанет и этого для мотивации придирок до самой могилы.

   У Пашки невольно поджималось сердце, когда воображение живописало грядущие спектакли. Содрогаясь от кощунственной дерзости, он все чаще и чаще мечтал, воображал, а что если бы тот удар Холеного был чуток посильнее и поточнее, или же он, Пашка, не обнаружил своевременно, но случайно во тьме уже полузамерзшего, беспамятного отца? Так что бы тогда было, сколь велико и непереносимо бы стало их горе? Он представлял себе похороны отца, вживался в эту ситуацию и со стыдливым ужасом обнаруживал, что даже малюсенькой скорби, крохотный ее признак сыскать в себе не может. Больше того, нет-нет, да и ворохнется независимо от его желания самостоятельным этаким светлым улыбчивым существом  радость.  Радость!... Он суеверно отплевывался и клял себя последними словами, разве можно было р а д о в а т ь с я  смерти близкого человека, подарившего ему жизнь. Мыча от бешенства, он тягал себя за волосы и пристукивал головой в стену - какой он все-таки подонок!..

  Но мысли неотступно хороводились вокруг именно этого варианта, порой, совсем неожиданно стыд и самоунижение отодвигались, в душе светлело и легче дышалось, уходил угар пережитых и ожидаемых мерзостей, лицо его словно овевало ветерком долгожданного раскрепощения и свободы. Совсем обнаженно, изумленно Пашка осознавал, что все это так возможно, вот только если бы... И пусть! пусть лучше бы он сдох! взметывался в нем безрассудный бунтарь, помнящий только одно плохое, нацеленный только на сотворенное и сотворяемое зло. Пусть! Панькайся теперь с уродом, а это бы мирно так упаковали его в ящичек, фальшиво всплакнули, будто бы жалеючи “кормильца”, да и зажили бы как все нормальные люди. Это, по сути, самый наилучший выход в их ситуации, единственный, пожалуй, путь к освобождению от столь тягостного и мучительного ига.

  И как он только тогда набрел на него в темноте, везучий же скот! Ведь сколько раз до этого он собирался пристрелить его сам, когда тот совсем неумеренно распускал свои поганые руки. Скоро в армию, как он только оставит мать наедине с этим палачом, он ведь и култышками своими сучить будет, не успокоится. Правда у него, папаньки, сейчас появилось очень и очень даже уязвимое место, та пластмассовая заплатка, тюкнуть разок, да что там тюкнуть, щелчка, говорят, достанет хорошего и все, не жилец, чердак насовсем отказывает. Но снова волна злобного ожесточения уступала место стыду, и Пашка принимался костерить себя, бесчувственное бревно. Ведь и так бог человека наказал, а он ему еще худшего желает, ведь возможно, прижмет все-таки хвосток инвалидик-то, одумается, ведь и так изодранный дальше некуда, только ведь и утех-то было в молодости что пьянки да драки.

  И кому он, отец, что-то своим поведением доказывает, ведь умный мужик был, в техникуме даже с год проучился заочно на механика, начальником цеха предлагали работать, а он на все это плюнул и до сих пор пор плюет и этим бахвалится, я, мол, свободный и независимый человек, никому ни лакей, ни хозяин. Все это смахивало на каприз взрослого ребенка, могу, мол, многое, а нарочно, назло общепринятому мнению ничего из этого не делаю, знаю, знаю, что плохо делаю, но чем я вам гаже, тем мне лучше. Да-да, в это трудно поверить, но отец упивался именно этим, чем ниже опускался, тем больший бальзам на свою душу заполучал, это легко было заметить, он прямо-таки упивался медом осознания того, что в грязь за шиворот ведет себя сам, своей рукой. Такой вот, на взгляд Пашки, заскок.

  Ладно бы он всем этим упивался в одиночку, так нет ведь, требует соучастия в своем падении и от близких. У него и семья-то, судя по всему, создана для усиления внешнего эффекта, вот, мол, можем как сыры в масле кататься, а не будем... Пашка снова наливался злобой, ишь, какой он щедрый на их с матерью страдания. А ведь и рисоваться-то уже давно нечем, если когда-то все это действительно смахивало на каприз, какой в любой момент можно было прекратить и сделать шаг назад, начать нормальную жизнь, то теперь он простой безвольный алкаш, каких сотни, раб бутылки, именно таким его окружающие и воспринимают, а не каким-то там бунтарем, о чем он еще лопочет спьяну.

  А живучий он, гад, был непередаваемо, но как-то по-злому живучий, как зверь дикий, безразличный к боли, презирающий ее. Даже если ему начинала досаждать та или иная болячка, так он всегда был готов ее самое выгрызть с мясом, и они, болячки эти, словно от испуга, долго ему не докучали. Зато он сам с той же присущей ему беспечностью находил их и множил. Как-то раз сломали ему в драке правую руку, так он и загипсованной дрался снова, дважды нарушал зарастающий излом, кость срослась криво, врачи поломали и состыковали как надо. Еще не сняв гипса, надумал колоть свинью, привел напарника и перед работой оба преосновательно надрались, долго ловили по двору боровка, поймали, завалили, и напарник в горячке засадил нож не совсем точно, в ту же самую злосчастную руку, чуть повыше гипса.

  Кого-то такие случаи искренне веселили, больше тех, кто наблюдал проделки Илюши Минаева издали, с безопасного расстояния, как в кино, Пашке же с матерью находиться в эпицентре данного сатанинского актерского обаяния было совсем не до смеха. Посадить бы следовало давно такого козла, причин по ноздри, так мамка боится этого позора пуще огня. Вообще-то, с мамкой тоже не все до конца ясно, в последнее время Пашку стало просто бесить ее непонятное долготерпение, повиновение этому придурку, от какого он и мать за всю жизнь не увидели пока ничего доброго.

  Начнет он как-нибудь страстно обличать пропойцу, она со всем соглашается, негодует, а потом помолчит-помолчит да и выдаст, какой он, батя-то, мол, объявился тут после армии - “грифель”, статной, весельчак первостатейный... Вот и веди с такой пропаганду, обоснование необходимости развода, он ей про Фому, а она - про Ерему. А порой, так вообще, возьмется защищать его в открытую, путано объяснять, за него же виноватясь, что характерный он, мол, гордый, а его крепко обидели когда-то, наказали несправедливо, в душу наплевали, вот он, мол, и шарахается, в крайности ударяется... Пашка немел от бешенства, и она его защищает?! она, у которой места нет на теле, куда бы подзащитный не ткнул кулаком, не пнул, не протянул сплеча чем ни попадя. Такую чокнутость он вообще отказывался понимать. Мать после этих очень редких перепалок еще больше заискивала перед сыном, снова соглашалась со всеми его обвинениями, поддакивала проклятиям и, нагрузив сумку разной снедью, отправлялась в больницу. Что там снедью, бутылочку искусно упрячет, чтоб Илюшеньке ее хворому не так тужилось в стенах казенных.

  Пашка плевался и заключал, что приспела пора уходить из дому, пока в общагу, там куда спокойнее. Но спустя часок это решение браковал, задолбит ведь гад бабенку до конца, она ведь на девять лет его моложе, а постарела с ним окончательно, иссохла в лучинку.

    И снова толклись в голове его грезы разных “кабы” да “если”, мысленные поиски наилучшего из выходов, где все-таки чаще других высверкивали варианты, если бы батя откинул тогда копыта, успокоился насовсем. Вот уж бы и сорок ден отпраздновали, подзабылось все основательно, отмечая полгода, так, вообще, бы кучу добрых слов про покойного наговорили, в годины еще больше, а там, глядишь, и совсем облик Ильи Афанасьевича освятился и стал эталоном весельчака, работяги и любящего семьянина. Как, впрочем, со всеми и происходит.

  

  Пять дней Пашка сумел поработать на элеваторе, соседка по знакомству кликнула, завскладом, там аврал случился, и немало ребят набежало, прослышав, что можно подзаработать. Прошлый год удался урожайным, и часть пшеницы перезимовала на улице, отсортировав, ее определяли в освободившиеся помещения, а забракованную, отсыревшую и замусоренную списали, много списали, двести тонн, пять вагонов. Работа мальчишек - подгребать зерно к погрузчикам.

  У ворот элеватора толпились рвачи, мечтающие уговорить того или иного шофера отгрузить частичку ценного, на их взгляд, груза в их дворах, само собой, небезвозмездно. И впрямь, хорошего зернишка в браке, если толком отсеять и подсушить, было до двух третей, но официальная продажа частнику по существующим правилам, говорят, была невозможна. Вот и пришлось зарывать двести тонн в траншеи и щедро уливать солярой, чтобы исключить криминал, раскопки с последующим хищением. Без такой подстраховки начальству элеватора было никак нельзя, пошло бы зерно по рукам, пошли бы сплетни о частичной реализации, сделках, а там недалеко и до следствия, а то и тюрьмы. Пашке работа по уничтожению зерна глянулась, меньше червонца в день не выходило, редко такие калымы подворачиваются, не чаще урожайных годов.

                                                           *             *                *

  А Вадька в совхоз-кормилец и носа не показал - отец обо всем договорился. Договорился, но и объявил сыну категорично, что время практики должно будет использоваться с наибольшей отдачей и пользой для него самого, для их семьи и огласил нечто вроде договора с условиями труда и оплаты, неплохая оплата - пятая часть от вала. А работа несложная, знакомая и привычная, отцу-то он лет с десяти начал помогать в фоторемесле. Труд полуавтоматизирован, знай себе подкладывай фотобумагу для печати, продергивай негативы, ополаскивай отпечатки да суй в глянцевальный барабан.

  А по субботам выезды на свадьбы, приобщение к живому ремеслу, съемке, на пару с другом отца Песрожаком. Вадька без особого восторга, но условия такого договора принял, все равно отец не отстал бы, стыдил за праздность или корил немо, демонстрируя до утомления свою деловую суету. Честно говоря, и пополнение суммы на своей сберкнижке дело не последнее, ведь через годок-другой, при нормальном ходе дел, можно будет обзавестись и японской фотоаппаратурой, улучшить, довести до совершенства качество своих снимков, а это, не исключено, путевка в фотоклуб при дальнейшей учебе в большом городе. Самое же главное пока, скапливать собственную коллекцию удачных снимков-находок, его авторское лицо, возможный состав будущих выставок.

  В последнее время он увлекся макросъемкой, пропадал в ближних от училища рощах, в то время как Антон с Пашкой корпели в мастерской. Пробудившаяся от зимней спячки природа очаровывала своим диковенным многообразием. Вадька загорелся мыслью отснять и смонтировать похождения рыжего муравья, сделать что-то вроде сказки в фотокартинках, для чего специально устраивал герою неожиданные встречи с другим мелким народцем, каждый раз меняя места съемок. У Мурши появлялись друзья - божья коровка Сима, гусеница-модница Лия, жучок-черепашка Филимон и враги, паук Шкырла, шмель Заремба... Пробные отпечатки с наиболее удачных кадров он порезал-выклеил в тетрадку и продемонстрировал Манюне, сопроводив показ безудержной фантастической болтовней. Слушатель восторженно онемел, а позже не давал проходу, категорически требуя скорейшего продолжения похождений находчивого и отважного Мурши.

  Но съемка подвигалась не столь быстро, как хотелось бы, так как для увеличения глубины резкости даже при солнечном свете приходилось снимать с фотовспышкой, отвлекаться на нее, умащивая-устанавливая, да и использование макроприставки и насадочных колец создавало ряд трудностей, не говоря уж о строптивых артистах, не желающих беспрекословно подчиняться новоиспеченному режиссеру. Коленки и локти оператора от такой работы на четвереньках безвозвратно протерлись и прозеленели.

  Но, что самое главное, Анна Михаловна сдержала слово, выделила-таки комнатушку для фотолаборатории в общежитии, да с водопроводом! правда фотооборудования исправного почти не сыскалось, пришлось пока пользоваться всем своим, но Лепетова заверила, что все необходимое будет закуплено в самое ближайшее время, так как деньги для этой цели выделялись.Самую малость она слукавила, решила немного выждать, а действительно ли дело пойдет так, как его расписал тот же Истомин.

   Дело же с ходу пошло, Вадька таких две фотогазеты заделал, что все рты поразевали, репортажи с субботника и соревнований по сдаче ГТО. Правда от первой уже к концу дня остались рожки да ножки, повыдирали бурсачки нужное себе. Но Вадька с ходу напечатал дубль и вместе с сохранившеся второй обе газеты заняли почетное место на стенке кабинета Лепетовой, чтобы проверяющие зрили. Распечатал он копии отдельных снимков персонально всем желающим, неплохо при этом приработав.

  “Зенит” с шеи Вадька последнее время почти не снимал, начал скапливать кадры для фотоальбома, исторической хроники училища, пообещал уже через месяц представить на высочайший суд  ее первый том. Но на время практики он также был вынужден в координатах училища не появляться.

 

  Несколько скрашивали однообразную работу лаборанта при отце выезды с Песрожаком. Особенно запомнился их первый десант в одну из ближних деревень.  В точно назначенное время, минуту в минуту, темно-вишневая “Лада” уже призывно сигналила у их подъезда.

  - Эх, Вадик, ты Вадик, эх, зелен ты зелен...- отпыхивался за рулем Леонид Артурович, он любил скорость, и Вадьку то вжимало в спинку сиденья, то сильно влекло вперед. - Крутиться надобно, малыш, спать поменьше...- он явно подпевал отцу. Песрожак имел солидную плешь, слабо заштрихованную редкими прядями, огромный живот, подбородок утопал во внушительном хомуте сала. Дышал он всегда загнанно, красное лицо блистало капельками пота.

 - Да был бы Песрожак тем, кто он есть, не работай он за троих. Кто сейчас Песрожак на заводе? Маяк, авангард, лидер, он опережает время, перекрывает соцобязательства, мужики  довольны - при заработке... Ку-уда прешь, стервь?!.- Он не дал обогнать себя какому-то “Москвичу”, газанул, и того, словно за хвост, оттянуло назад.

 - Разве на одном окладе я имел бы это и это, - похлопал себя по пузу и щитку приборов, что означило машину в целом. - А ведь были времена, жил я совсем-совсем скромно и экономно, жажду утолял больше из водопровода, кушал то, что предлагали аскетические прилавки родных гастрономов, кушал и утверждался в мысли, что в мировом океане водится только серебристый хек, а на птицефермах ведут сборку скелетиков некоего существа “бройлер”, упакованных в синеватый пупырчатый целлофан и по ошибке продающихся в продмагах, а не в “Детском мире”, как игрушку-страшилку или “Конструктор”. Вот я и жил-поживал, стараясь не протереть досрочно единственных штанов. Потом мой внутренний голос сказал мне: “Ленька, это не жизнь, это - прозябание, для чего ты недосыпал в институте, чтобы недоедать в инженерах?..” И я стал действовать.

  - Я могу теперь подсказать, о Вадька, равно как и любому желающему юноше, тьму горячих точек, так называемых узких мест, где требуется темперамент делового человека и холодная голова доки-бухгалтера. Лично я избрал шефскую помощь нашей многострадальной  деревне... Тебе не скучно, малыш?- покосился он на Вадьку и усмехнулся снисходительно, поняв, что окаменел его слушатель, а не задремал, из-за скорости, потому как на свободных участках трассы стрелка спидометра качалась меж цифрами 130-140 км\час.

 - Так вот, выбрал я самое завалященькое отделение сверхотсталого совхоза, присмотрелся, мама-мия!.. нет у них ни черта, ремонт их примитивных и грубых железок для них проблема из проблем, центральная мастерская аж за восемь километров, весь инвентарь дышит на ладан, все валится-сыпется непрестанно. Подошел я к управляющему, объяснил свои тимуровские наметки, так тот за малым не заплакал от восторга. Мыслимое ли для него дело, уяснить, что с этого дня они будут иметь любые метизы в любом количестве, смогут в одночасье выточить с высоким качеством железку любой конфигурации, получат доступ к нашим кладовым, а это карбид, электроды, металл... А я его добиваю, привез из своего металлохлама списанный токарный станок, отремонтировал, отладил, обучил толкового парнишку. Что имеет Песрожак за такую опеку? Если в разумных пределах, то все: мясомолочные продукты, мед, корма, я ведь не брезгую на подворье у мамы вскормить за год трех-четырех кабанчиков, с полсотни всамделишных птичек... Так можно жить, а, Вадька? Да к тому   в  пятницу-субботу   массово   затейничаю, - он кивнул на зачехленный баян.

 - А вот и завиднелся наш объект...”Ладушка” тоже себя оправдывает, тушу мою доставляет оперативно, куда мне надо. Иногда так все осточертеет на работе, так надоест, что если не встряхнуться, то впору на луну блеять, растолкаю быстро наряды и за баранку часочка на три-четыре, таксую, в ту же область мотнешься с каким-нибудь боярином и загромыхало в кармане. Молодоженов катаю, аппарат у меня, как видишь, оченно даже еще фотогеничный и рысистый. Ну и, само собой, от оклада начальника цеха не отказываюсь, премий, сотенки три суммарно где-то набегает... Отец про тебя говорит, что ты, мол, немного сонный, мечтатель, ничего со мной проснешься. Не надо, малыш, чураться  нашего выстраданного, нелегкого опыта, к какому мы с ним пришли, ох, и не сразу, не надо, меньше собственных ребер потрескается... Во, а вся честная компания уже в сборе, к обжорству и неумеренному питию готова, - он лихо подрулил к воротам. - Ах, тараборчики, ах, тараборчики! ах, тараборчики и два туза! - пропел он сильнейшим, вибрирующим от избытка мощи голосищем.- Для разминки,- пояснил он. - Ты особо не тушуйся, малыш, держись меня, все будет в ажуре. Щелкай больше приближенные к молодым пьяные хари, как отец велел, да бубенок вот этот изредка поколачивай для разнообразия...

  Навстречу выходил, радушно простирая руки, хозяин дома.

  - Ну молодцы, ну ко времени, ко времени, за столом только по первой пропустили. Вы сами-то давайте, пока суть да дело, перекусите, чем бог послал, а там, смотришь, и время песен подойдет.

  - Знаешь, хозяин, - отирая пот, Песрожак таинственно потянулся к уху мужика губами, хотя рядом посторонних не наблюдалось, - я тут помощника с бубном уломал, червончик сверху не осилишь?- он ухватил хозяйский локоть и пытливо, в упор, всмотрелся в его лицо, на какое набежало изумление и озадаченность.

  - Ну ты даешь! - восхищенно качнул тот головой. - Да ладно, осилим, не такое осиливали, - бодро заключил мужик и повел гостеприимной рукой, - милости просим, проходите, гости дорогие...

  - Для тонуса, - пояснил Леонид Артурович, опрокидывая две стопки подряд, - чтоб игралось-пелось без удержу, на четвертой. Ты давай, малыш, наваливайся, глянь, какая вкуснятина, да много, потом некогда будет, нарасхват пойдешь...

  Вадька навалился, действительно, было очень вкусно и как-то всеобще аппетитно. Ему начинала нравиться эта взвинченность, темп, источаемый Песрожаком, проходящие минуты были полнокровны, зримы, ходки. А Песрожак, не прекращая жеваться, уже подбирал на баяне какую-то новинку, подглядывая в блокнот со словами, бубнил маловнятно занятым ртом какие-то слова.

  - Ты “цыганочку”, малыш, могешь?.. А “Катюшу”? О-оо, это у них самое ходовое из горлодрательного... Сейчас, сейчас, заплачете от восторга, ироды, - пообещал он гудевшей за спиной компании.

  “Ироды” и впрямь онемели, когда по знаку хозяина произошло явление массам Песрожака. Густым, заполнившим доотказа помещение,  басищем он прогудел по-церковному нараспев:

  - Пусть будет ве-еечен ваш сою-юууз!..- И после небольшой паузы, до затихания вибрации в предметах от его баса, с силой потянул баян на стороны.- Настрою гитару на ешь-там-тудять, пойду в закоулках куски собирать...- Песня была полублатная, но такая разудалая, до того к месту в этом набирающем силе застолье, что по по ее окончанию все бешено зааплодировали, в каждого, словно влилась неведомая, сильнее алкоголя частица, зовущая к лихому, безоглядному разгулу.

  - Давай “Ямщика”...

  - Ой, мороз...

  Но Песрожак отрешенно глянул на публику, пинком подогнал себе под левую ногу табурет и, установив на колене баян, мотнул несуществующей гривой артиста. 

- В по-оле за околицей, там, где ты живешь,

  И шуми-ит и кло-онится у доро-оги рожь...

  У Вадьки от величавого, идущей душой исполнения защекотало в носу и сыпануло на корни волос мурашками, он словно соприкоснулся с чем-то значительно большим его понимания, потусторонним и властным.

  - Ой, ты ро-оожь, ты о чем по-ое-еошь,

 Ты о чем пое-оошь, золотая ро-оожь...- подхватили все разом, лица посерьезнели, наполнились значимостью. Кое-кто из молодежи недоуменно переглядывался, их-то что за сила заставила столь активно поддержать эту архивнейшую песню? За столом не осталось ни единого равнодушного, даже белоголовый дед, что примостился у самого краю стола, старательно разевал рот и мычал два понятых по тугоухости слова, “рожь” да “поешь”.

  - Все могут короли, все могут короли!..- озорно расколыхал живот Песрожак, и слушатели захлопали в такт, затопали, заорали, набрякнув жилами на шее и висках, внося посильную лепту в довольно мощный и слаженный хор. Вадька тоже проникся общим настроением и залихватски потрясал, поколачивал о плечо бубенок со звякающими колокольцами.

  Столь же слаженно и живо было исполнено еще несколько песен, приметив первые тончайшие детали утомления хоровиков, Песрожак обратил их на несколько минут в очарованных слушателей, продекламировав несколько стихов о любви, тостов и анекдотов. Вадька в этот момент отснял несколько кадров. Объявили перерыв для перекура мужикам и подновления стола для женщин. Они же снова заглянули на кухню, чуть перекусили и отдохнули.

  Второй выход Песрожака уже того восторга у зрителей не вызвал, все сильнее сказывалось массовое опьянение, возрос бестолковый шум, вспыхнули очаги громких исповедальных бесед, споров, кто-то предлагал петь, кто-то танцевать, прорезались покровительственно-хозяйственные окрики на артистов. Песрожаку пришлось утроить усилия, чтобы овладеть вниманием хотя бы части  все более неуправляемого стола.

  Снова объявили перерыв, снова подновляли стол, снова Леонид Артурович хлопнул на кухонке пару стопок уже самогона и снова энергично зажевался, восстанавливая силы и тонус. Хозяйка, не таясь, враждебно осмотрела его с головы до ног, подчеркнуто задержала взгляд на животе.

  - Ух и кабан! - восхитилась она. - И куда только в тебя столько лезет? Одной требухи на центнер...

  Песрожак едва не поперхнулся, но тут же оправился и зло прищурился.

  - Да ты не переживай, кормилица, я заплачу тебе за пойло и бутерброды,- заверил он и полез в карман, висящего на вешалке пиджака.

  - А то я не знаю вашего брата, платильщика,- сварливо поджала та губы, - как липок все норовите ободрать, а нам еще года два потом хребет ломать на эту свадьбу.

  - Не говорите,- участливо подхватил Песрожак, - многие так, два года платят, а молодые уже чечки врозь, через месяц после свадьбы.

  - Чирей тебе на язык!

  - Ваши детки, ваши заботы, - процедил Песрожак, - рад бы чем помочь, да не знаю чем, есть, правда, блат в обществе защиты животных, может туда ткнемся? Нате вот,- он протянул трояк, выуженный из пухлого бумажника, - за обоих, мы на большее, смею уверить, не скушали, объем требухи не позволяет. Спасибо вам огромное за вкусную и калорийную пищу...- Последние его слова уже слушал вошедший хозяин. Песрожак как можно галантнее раскланялся. - На следующую свадьбу к вам мы приедем со своими тормозками...

  - Э-ээтто еще что такое?- хозяин вырвал трояк у жены и отдал Песрожаку. - Все же ляпнула, сука! Ну пеняй на себя, я тебя упреждал...- ухватив под бока, энергично увлек в коридор, а затем в чуланчик, соседствующий с кухонкой. Вадька выглянул следом и услышал его приглушенный голос с нравоучительными, негодующими интонациями, затем возню, еканье бабы. “Только не по лицу, Николай, только не по лицу!..”- донесся ее слабый голос.

  - Такова селяви,- развел руками Песрожак, - из принципа не рыцарь.

  Из чулана хозяин вышел озабоченный, в явной досаде, словно не сыскал там чего-то очень ему нужного, сказал, отводя конфузливые глаза, потирая шею, не обращайте, мол, на нее внимания, бывают у нее заскоки, а сегодня тем более, забегалась бабенка до одури с этой свадьбой, сказал и ушел, застенчиво сутулясь. Минуты три спустя вышла хозяйка, чуть покрасневшие веки выдавали недавние слезы, прошла мимо, не подняв глаз. Отдых  кончился, веселье продолжилось.

  Наконец пир стал подходить к концу, часть гуляк уже дремала в местах самых неожиданных, а то и за столом, мордой в салат, часть разбрелась по домам, более стойкая молодежь стала шаманить под магнитофон. Приспело время затейникам удаляться. Песрожак зачехливал инструмент, Вадька укладывал аппарат и вспышку в кофр. Заметно подвыпивший хозяин вручил деньги, подумал и сунул в кулек кусок пирога, полкурицы и начатую бутылку самогону. Жена смолчала, но быстро вышла, на что хозяин хмыкнул удовлетворенно и презрительно.

  - Вот и вся недолга, - отпыхивался за рулем Леонид Артурович, - за станком, к примеру, надо треть месяца чечетку бить, чтобы заработать тоже самое, что я снял за вечер. Ты устал, конечно же, малыш, с непривычки, я вижу...  зато вот,-  он  протянул ему червонец,- бери, бери, все по-честному, за бубенок, да еще реализуешь хронику застольного оскотинивания, тоже на червончика два-три потянет. Давай-ка, малыш, перекусим на дорожку,- он умостил на ногах кулек, вытянул и разломил полкурицы, крупно глотнул прямо из голышка самогонки. И вновь жевалось с этим толстяком-тайфуном аппетитно, все казалось таким вкусным, все дела-вопросы казались легкоразрешимы и пустяковы. Но это за его спиной, на запятках этого рысистого экипажа, управлять каковым для Вадьки пока казалось немыслимым. Перекусив, Песрожак пожевал мускатного орешка, для удаления спиртного запаху, закурил, хотя не курил, и они степенно, не превышая скорости, отправились домой.

  - Ну как боевое крещение?- осведомился отец по его возвращению с той первой свадьбы.

  - Дядя Леня давал прикурить,- не скрыл восхищения Вадька, - не человек, а филармония ходячая, все рты поразевали, талант, да и энергии в нем на семерых. Приятного, конечно, мало на рожи бухие смотреть да еще улыбаться им лакейски, там с одного перегара голова кругом пойдет, а галдят!..

  Отец понимающе кивал, улыбался с мудрой снисходительностью, одновременно продолжая обрезку и расфасовку готовых отпечатков. Глаза у него голубые, умные, добрые, но всегда почему-то немного усталые, да и, вообще, во всей его фигуре сквозила какая-то надтреснутость и утомленность, что, однако, никоим образом не сказывалось на его производительности, работал он неустанно и споро. Но все это, вкупе с любовным отношением к сыну, ровным общением со знакомыми было для него делом второстепенным, привычным, на каком не нужно было особо сосредотачиваться. Основным же, всепоглощающим делом его жизни была жена, мать Вадьки, в свою очередь, относящаяся к мужу довольно сдержанно. “Подкаблучкин”, услышал как-то Вадька презрительное определение. Мать - женщина довольно броская, властная, недурен собой был и отец, но все портила его чрезмерная мягкость характера, доходящая порой до вопиющего подобострастия и заискивания перед своей царицей. В силу профессиональной занятости - мать была заместителем директора Дома культуры - дома она бывала наскоками, так что продовольственные и большую долю хозяйственных вопросов успешно разрешал отец, не ропща и не сетуя на перегрузки.

  - А как же ты хотел, сына, - покивал он на непроизвольную гримасу Вадьки при упоминании о пьяном окружении на свадьбе. - Работа она везде есть работа, думаешь, в тракторе лучше?.. То-то, плюс к этому производственному дискомфорту и заработок довольно разный. Ты вот выехал на три часа, для разнообразия, проветриться, и положил в карман тридцать рублей, ну, добавим часа полтора на обработку пленки, печать. Твоему же другу Антону, на тракторе столько и за пару смен не заработать, разве только за счет трудового подвига, то есть на грани срыва пупа, работы ненормальной и бесчеловечной. А ведь надо еще вспомнить, что у тебя наряду с сегодняшним приработком идет стабильный пятерик нашего с тобой вала, плюс стипендия, депоненты... словом, золотой мой, месячный доход твой где-то на шкале трехсот рубликов, едва не тройной оклад рядового инженера, и все при идеальных, по сути, условиях труда, безо всякой надуманной нервотрепки, так присущей всем рабочим местам в соцпроизводстве.

  Но, будем откровенны, стартовая платформа столь внушительного для тебя и меня доходов все та же папина скромная, предупредительная улыбка, чего ты сам так стыдишься. Не надо забывать, это профессиональная маска человека сферы услуг, забывать об этом атрибуте не стоит, коль он столь благотворен для нашего кошелька. Экая, извините, механическая работа, напрячь кое-какие лицевые мускулы при разговоре и съемке, кому-то, повторюсь, за значительно меньшую плату приходится напрягать куда более солидные мускулы, орудуя киркой-лопатой, перетаскивая на хребте тяжести. И в конце концов, чего бы нам не поулыбаться, осознавая достоинства своего положения. Был бы спрос на злобный оскал, слезы, потренировались и успешно бы лицедействовали и в таком режиме,- отец грустно улыбнулся и убрал со лба светлую волнистую прядку волос. - Так что, сына, помни четко, в нашем обществе в массовом порядке спрос лишь на количественную энергию, мускульную, спроса на мозговую энергию пока нет.

 - Ну разве прокормились бы мы с Леней Песрожаком нормально, уповая только на свои инженерные дипломы, мы - специалисты, кого пять лет учили мыслить в определенном довольно узком ракурсе, себестоимость нашего изготовления довольно высока, несоизмерима с изготовлением того же тракториста или шофера, но тем и кричаща парадоксальность дальнейшего отношения, подчеркнуто пренебрежительного, да просто бросового. Получается, что кому-то невыгодно, чтобы специалисты работали специалистами, или же, напротив, очень выгодно, но второе можно ведь и классифицировать как элементарный саботаж, вредительство, а первое, что специалисты вовсе не нужны, то есть планирует их выращивание невежа, болван.

  Чтобы витиеватость моего изложения тебе, сына, была еще понятнее, делаю такое сравнение: в ювелирном цехе, ручным способом изготавливают мельхиоровую посуду, для царских столов, сто комплектов; изготавливают в это же время миллионным тиражом на заводе и эмальпосуду; изготовили, разослали заказчикам, но перепутали адреса, и никто ничего не заметил, в общепите кушают из мельхиора, а на царский стол деликатесы подают в эмалированных мисках...

  - А какая разница, лишь бы не протекала, - ухмыльнулся Вадька.

 - Действительно... Вообще-то, нашего брата инженера можно встретить в местах самых разнообразных: у станков, за баранкой, в шахтах, в милиции, в армии, сфере услуг...

  - В преподавателях, у нас их семь человек в училище.

  - Есть спортивные тренеры, журналисты, партработники, кое-кто пробился в науку. А есть бедолажки скры-ыпят себе инженерами, чисто, безо всяких финтов, на окладе, такого издалека приметишь, как бы он не был экономически изобретателен, на внешнем облике его печать воздержанности, а в соседстве с нею неизбежны угрюмость, желчность и сварливость. Что интересно, как правило, в институте это были сильные, преуспевающие студенты, у таких мы, шалопаи, клянчили переписать конспекты, идеальные конспекты, как помнится, аккуратненькие, многоцветные, без единой пропущенной лекции. Но, как были они талантливыми промакашками чужих идей и мыслей, так они ими и остались, догматики, узкоэрудированные исполнители, самостоятельный шаг в сторону, если вперед в этом направлении никак не получается, сделать им не дано, это вечные рядовые инженеры, до того напичканные специнформацией, что остальным мыслям в их черепе не ворохнуться, их заклинило и упрессовало. Конечно же, удручает не это, а то сколь расточительно мы, общество, с такими людьми обращаемся, ведь это, в сущности, очень крепкий и надежный винтик в механизме этого общества...

   Отец за работой мог так разлагольствовать  бесконечно долго, но работы как раз было очень много, как и всегда по весне, особенно нарасхват тогда фотограф был в детсадах и школах, молча ее делать было бы еще скучнее, и потому Вадька, не без позевоты, но слушал.

  И ведь все он, вроде бы, говорит правильно, размышлял Вадька, все, а все-таки не совсем все. Не он же первый открыл, что улыбчивое ремесло доходнее инженерства, но не все же кинулись именно в эту заводь, зашвыривая в дальний угол дипломы, по его же словам, многие пошли в работяги или остались рядовыми инженерами и ходят в одних штанах пятилетками. Что-то сомнительно, будто они существующих благ не замечают, тут что-то другое. Вот он, Вадька, в сущности, на свадьбе чувствовал себя частенько крайне неловко, то и дело щеки его опаливало жаром стыда, и когда пили-ели на дармовщинку, и когда они играли, а их уже не слушали, а при бунте хозяйки, так, вообще, едва сквозь землю не провалился от стыда. Спасал буксир Песрожака. Но почему?

  Ведь все, казалось бы, по их желанию и заявке... Стоп!  Брезгливость, вот что почти неуловимо мелькало на лице хозяина, а столь явно выперла у хозяйки. Но и он тоже брезговал их, не рядился с ними, не мелочился, нет, не только из духа противоречия скуповатой жене он сунул им на прощанье объедки и недопитую бутылку, он явно ощутил удовольствие от собственного жеста, как бы внушительно он не просчитывался копейкой, он бросил кость суетному холую! на, мол, если ты такой сирый да голодный, на, с меня от раздачи милостыней не убудет. Вадька похолодел от такого открытия. Значит, весь улыбчивый профессионализм папы с дружком основывается на артистизме поднимать такие кости с полу, иметь иммунитет на систематические плевки в лицо, утираться и радостно улыбаться. Нет-нет, такое даруется немногим. Лучше уж в одних штанах пятилетку.

  -...Вот и получается удручающая мешанина и пересортица,- говорил ровным голосом отец далее, - настоящих профессионалов, компетентных специалистов высшей квалификации, людей на своих местах крайне мало, престиж многих профессий безвозратно утрачен, кругом текучка, работают на ответственных местах какие-то случайные люди, с улицы, по протекции дурака.

 - Нас уже до слез стало умилять проявление средненького профессионализма - ах-ах, как хорошо подстригли, совершенно не подрезав ушей и не выколов глаз, всего единожды нахамив, с первого раза выдернули зуб, в целости доставили посылку...

 

   После этого, Вадька еще раз, по настоянию отца, съездил с Песрожаком на свадьбу, и вдруг, неожиданно, категорично объявил ему, что больше никогда, ни за какие коврижки холуйничать на этих пьянках не будет. Отца поначалу такой решительный отказ не особо озадачил, он продолжил свою систематическую воспитательную осаду, не оставляя мысли, взрастить-таки у сына так недостающие, на его взгляд, деловитость и хватку. Но дело вскоре обернулось форменным бунтом - его покладистый и мечтательный отрок истерично и бессвязно прокричал ему какие-то угрозы вывести его на чистую воду, что, мол, от одного только вида “карточек” его нешуточно тошнит, что он публично откажется от дармовой стипендии, какой  все ему в училище в глаза тычут...

  Отца такой скандал огорчил, шума вокруг своей негромкой деятельности он не одобрял, поэтому клятвенно заверил, что домогательств боле не будет никаких, щелкай, если так по душе, своих птичек-цветочки, хоть и это вопиющий дармовой расход фотоматериалов. Про стипендию же, отказ от нее, довольно жестко порекомендовал умолкнуть, кто же это с полпути ходит на попятную, другое дело отказ от денег на свою сберкнижку, они с мамой от такого подарка не откажутся.

 

  Несколько раз Вадька наведывался к Пашке, и они в два голоса сетовали на всю эту никчемушную практику, тешились близким ее концом, строили планы, мечтали, словом, как и подобает людям их возраста, плодотворно скучать не умели, близкое будущее рисовалось им в стойких розовых тонах, невзирая на случайные кляксы. А вот Антона на практике запрягли основательно - посевная. Говорят, там даже был военрук, пытался отпросить его досрочно, только пробуксовочка вышла, сам управ в адрес этого “зайчонка” столько наговорил комплиментов, столько насулил благ, само собой, при условии, что Антон на практике пробудет минута в минуту, если же, правда, изволит больше, то с распростертыми объятиями. Сам Антон от визита военрука остался в недоумении, ибо встретиться с ним тогда не удалось, только и оставалось гадать, что за причина досрочного конца его практики у военрука появилась, но гадать оставалось теперь уж до конца практики, работа с поля не отпускала.

 

     ЧИТАЛКА