ЧИТАЛКА                                                               Б У Р С И Т Е Т

   

Глава пятая

 – Как Виктор в деревне едва богачом не стал – Мотобол все ближе – Визит инспектор угрозыска – Избиение воришек -

 

 Да, Виктор предпринял попытку освободить Антона досрочно от практики, дела в мастерской того требовали, снизилась производственная дисциплина, так как установилось этакое безвластие, когда настоящих правителей не было, а в новые руки власть отдавать было нежелательно. Увы, механик с управом и слушать не захотели про досрочное отбытие Антона, уж очень ко двору пришелся этот золоторукий парень.

  С механиком Виктор разговорился, было о чем, ведь отсюда, со Ступков он переметнулся в училище, тоже пришлось механиком повкалывать. А сманил его сюда из управления управ Пересыкин, насулил златые горы, в открытую предложил - поработай, мол, Витенька пару годков, но, как следует, чтобы душа навыворот и жилы врастяжку, а я все условия создам для укрепления твоей материальной базы, словом, с машиной уедешь через реализацию излишков со своего подворья. Именно так, мол, все твои предшественники и делали, одних быков каждый год до шести голов забивали, не считая свиней и гусей стай несметных. Виктор обольстился, он и сам в то время на сторону поглядывал, место присматривал, так как в управлении его уже ничего не держало - квартиру получил, три года отработал, для 110-рублевого оклада и это подвиг несусветный.

  Словно властная и сильная рука ухватила тогда Виктора за шиворот и поволокла по скоротечным и весьма однообразным своей заполошенностью дням, время тогда, даже малюсенькими крохами, перестало принадлежать ему. Трудно было поверить, что в этом, с виду полусонном болоте, кто-то, зачем-то может так суетиться, как суетился в то время он.

   Начинался и кончался день гонкой на мотоцикле в город - доставка Инны, а это пять километров проселочной ухабистой и восемь асфальтированной дороги, писк и кулаки по спине, как ограничитель скорости. Ожило подворье его персонального многокомнатного полудома, куда из мебели они привезли диван с раскладушкой да кухонный стол, зато во дворе и сарае стало тесно: бычок, три поросенка, полсотни бройлеров, три десятка уток, охранником же всего этого добра стал шалавковатый Пруссак, крупная, но тупая дворняга, так и норовящая удавиться в собственном ошейнике. По наметкам Виктора, это был первый разминочный этап развития его личного хозяйства, на втором будет жесткая специализация, только быки и свиньи. Инна со слезами на глазах плевалась и умоляла всевышнего, чтобы период его очередной блажи минул досрочно и благополучнее.

   Уже через три месяца Виктор почувствовал, что начинает выдыхаться, основная работа держала очень цепко, на хозяйство времени не оставалось, ясно просматривался просчет - не хватало помощника на это самое хозяйство, смотрителя, сам же он не только присматривать, но и накормить-то своевременно животных все чаще и чаще не успевал. Первыми начали валиться от неизвестной хвори бройлеры-хиляки, утята оказались живучее, поросята же не росли, а будто мужали, шустрели и мохнатели, изгрызая в негодовании на бессистемность питания изгородь, а, вскоре, один из них обезножел и пошел под нож.

  Работа же скучать не давала, он угарело метался меж расползающихся там и сям швов и прорех, светового летнего дня не хватало и частенько его будили даже ночью - не было на этом богом забытом хуторе ни одного дела, за которое прямо или косвенно не оказался бы ответственным механик. Мудрый Пересыкин затянул гайки доотказа, отодвигал от себя в его сторону дела даже чисто управские, исчезал из хутора на недели. А чего бы не отодвинуть, не взвалить, если есть у парня силенки.

  Минуло еще два месяца и бытие на Ступках Виктору глянулось совершеннейшей каторгой. Проверяющих, поучающих, покрикивающих, порывающихся наказать и наказывающих оказалось превеликое множество, союзников же ни одного. Даже механизаторы и те заняли позицию капризных, требовательных детей, могли демонстративно бросить из-за пустяка технику и пассивно ждать, пока механик не раздобудет и принесет тот или иной винтик. Это уже отдавало какой-то усмешливой травлей, так и читалось во всех этих зрительских очах ехидство, так, мол, думаешь, простенько дадутся тебе эти тысячи, квартирантишка, да за них тебя выжмут и высушат не раз и не два...

   Но, невзирая ни на что, Виктор все же держался, вертелся, как только мог, доставал тем же механизаторам все, даже, казалось бы, по их меркам, невозможное, ибо связи у него, наработанные еще в управлении, были неплохие. Однако, он все явственнее ощущал и подступающее бешенство на всю эту абсурдную механику сельхозпроизводства с ее многими паразитными шестернями, символикой надуманного, бесполезного труда.

  Как-то раз, в этой же кандейке, где они теперь беседовали с Вадимом, на него разорался главинж управления, больше по старой привычке, чем по надобности. Мужик он был обрюзглый, со всегдашними белыми заедами на уголках губ, что в частом его гневе так смахивало на пену. Так вот, он добивал его в тот день этот  старый просроченный огнетушитель. Виктор даже стал было уже привычно съеживаться, припоминая, что кричали на него в этот день уже четвертый человек: жена, управ, агроном совхоза... Его подавленность, по всему, еще больше вдохновляла экс-шефа, разнос набирал обороты. И тогда Виктор, даже неожиданно для самого себя, потянул со стола разводной ключ и шагнул к обидчику, полузамахнувшись.

  - Чего орешь, болван?- процедил он. - Чего тявкаешь?!. - Лицо его до этого стыдливо красное, обескровело. Главинжа из кандейки словно выдуло.

  А на восьмом месяце этих мытарств Виктор сдался - продал на погашение долгов подросшего бычка, мясо остальных питомцев уместилось в двух холодильниках, их и тещи. Пруссака он по блату определил на птицеферму, провианта там было вдоволь. Механизаторы устроили ему прощальный вечер, в подпитии признавались в любви, что, мол, такого расторопного официанта из внушительной галереи его предшественников у них еще не было, что, мол, выжали они его неплохо, и утрамбованные заначки помогут им в работе еще долго, и хоть его не будет, а добрым словом, когда в заначку, на чердак свой лезть станут, обязательно помянут.

  Вадиму же программа Пересыкина удавалась куда лучше, с помощниками у него проблем не возникло, привез родителей, да и захомутать механизаторам его не удалось, оказался куда опытнее Виктора. Кстати, управ тоже не лаптем щи хлебал, выкрутил из Ступков все что можно - орден, почет и внушительные блага, так в пригороде областного центра он тихо отстроил внушительный особнячок, оформленный на долгожительницу-маму, а вскоре, туда и отбыл, стал трудиться скромным и малозаметным мастером ЖЭКа.

  Вадим рассказал о недавнем чэпэ - отключили электричество из-за аварии на подстанции - так почти все куры-несушки в современных многоярусных клетках без принудительной вентиляции задохлись. Был невиданный трехдневный аврал, с благославления дирекции, стар и млад ощипывали и штемпелевали трупики, горожане же эту падаль второй категории расхватали за считанные часы, без единой претензии, даже с похвалой на редкую дешевизну.

                   *                *                   *

 А мастерская его постоянно кишела ребятней. Все чаще и чаще Виктор ловил себя на мысли, что победа над тем или иным петей-ваней ему становится желаннее всего прочего. Та же идея постройки личного “скифа” поблекла, ему  захотелось подарить ее, тем же опятам. Он и решил, по их возвращению с практики, приняться предельно собранно, безо всякой ложной конспирации за ее воплощение в жизнь.

  С долей неудовлетворения он отмечал, что без цементирующего руководства опят, появилось в мастерской немало случайных и весьма корыстных парнишек, кто для своего дырчика мог пригреть нужную железку, четкого учета, какой вели Антон с Пашкой не стало.

  В целом же, он полюбил этот разноголосый и пестрый хор, где ему удалось стать неплохим дирижером. Оказалось, что для этого не нужно было рядиться в какую-то униформу и поигрывать бицепсами своего положения, нет-нет, только органичный контакт, естество отношений, только пребывание самим собой, таким же, в сущности,  мальчишкой, жадном до новизны, но все же педагогом, на пусть крохотной, но дистанции, что оставляло в нем нужную дозу взрослости. Вот так помаленьку и встало все на свои места, недавнее бессилие управлять “этим сбродом” теперь ему казалось смешным и надуманным.

  Ему, Виктору,  хватало и собственной сумасшедшинки во всем том за что бы он не брался, но он умудрялся подмечать и потенциал, возможность подзарядки и от мальчишек, большинством которых, не таясь, любовался, а, таясь, чуть завидовал - так безоглядно и нерасчетливо тратить силы могла только юность, только она могла не утруждать себя сомнениями и жадно, очертя голову, хвататься за незнакомые даже рискованные дела, только она могла так безоглядно, без жалоб и стонов набирать багаж ссадин и ошибок, падать и вскакивать, плакать и смеяться, сострадать и ненавидеть, только она - Юность.

  Виктор частенько проникался до самых глубин своего существа этой лихой и бесшабашной радостью безискусного бытия, настолько проникался, что так бы и всбрыкнулся по-телячьи и пошел высоким скоком кругами, прошелся на руках, поборолся бы с кем-нибудь до изнеможения или просто восторженно заорал во всю глотку в бездонную синь неба. Ну разве не поблагодаришь судьбу за такой подарок, так контрастный вчерашнему очумелому бытию на Ступках.

 

  Когда вернулся из Ступков, в вестибюле Клуша как всегда поведала новость - “опарафинились” Хрюкин с Лебедевым, вчера вечером, чего Виктор с ребятами в своем тире заметить не сумели. Оказывается, физрук в последнее время стал успешно практиковать вручение золотых и серебрянных значков ГТО без сопутствующих физических мытарств, само собой, небезвозмездно. Вот и вчера кто-то из новоиспеченных значкистов поставили ему с Лебедевым бутылочку вина, кто-то другую... Словом, к концу рабочего дня им совсем захорошело.

  Но кто-то из озолоченных ввалил в одну из бутылок лошадиную дозу пургена, дверь же кабинета физрука подперли снаружи доской. Вскоре, пленники требовательно постучались, столь требовательно, что осыпалась обмазка дверной коробки и попадали вымпела-грамоты со стенда “Наши достижения”. Но ребячий пикет организовал безответность. Лишь перед самым отходом служебного автобуса их отпер Бодя, имевший обыкновение собирать нерасторопных. Но они молча, проворнее мышек, скользнули мимо него и куда-то надолго запропастились. Покрутив носом на нехороший дух, Бодя вернулся к “Кубанцу”, посигналил минут пять и отбыл. Собутыльники же в это время делали постирушку в ручейке на дне оврага, проветривались и сушились у костерка, состязаясь друг перед другом в декламировании нехороших слов.

  К слову, Лебедев увольнялся, по собственному хотению, по директорскому велению - уж очень он оказался ленив да на дармовщинку ухватист. Завуч так от него стонала, ибо нередко в приказном порядке организовывала ему сдвоенные уроки, которые он, ссылаясь на всегдашнюю занятость, проводил пятиминутками-набегами, то есть в открытую валял дурака. На склад столовой он заходил совсем бесцеремонно и уходил, как правило, с портфелем столь увесистым, что от груза мнимых конспектов руку менял каждые десять шагов.

  - Что делают-то, что делают, - сокрушенно вздыхала Клуша, - оно, конечно, по еде и отрыжка...

  В коридоре раздался восторженный вой. Виктор метнулся туда. Из класса вывалилась груда тел, чуть впереди, на четвереньках, передвигался пацан, погоняющий прутиком мышь, запряженную в повозку, коробку из-под сахара, куда были нагружены гайки, спички, карандаши. Шумная процессия медленно отправилась по коридору, публика прибывала, давка нарастала, страдалица, покорно, на пределе силенок, влекла повозку, изредка буксуя коготками по крашеному полу. Кто-то, не разобравшись, приняв эскорт за кучу-малу, запрыгнул с разбегу на вершину груды, его примеру последовал другой, третий... у погоныча подломились руки. В начавшейся возне тягло безвозвратно изломали, чай не не слон.

  - Вы куда, Виктор Васильевич, - придержал за рукав Смычок. - В столовую? насчет картошки дров поджарить? Откройте нам с Иттей тир.

  - Повремени чуток, сейчас я переклюну и туда, до вечера.

  - А знаете, в чем преимущество жителей пустыни перед моряками?- хитро прищурился мальчишка.

   - Уйди ты со своими приколами.

   - Гы-ы, они не гибнут от зубов акул.

   - Кыш,  хмыренок, меня качает от истощения.

  - А не хотите стать первобытным человеком?.. Гы-ы, ну тогда оставайтесь обезьяной...

   И что за странная порода кур, размышлял Виктор, колдуя над вторым, судя по всему, существо это с несколькими головами, десятком крылышек и совершенно безногое, сколько ни ем в столовой, только эти запчасти и попадаются, но где же бедрышки, сочные гузовки, никак скрестили птичку со Змеем-горынычем или гусеницей?..

  - Приятный вам аппетит, нежевано летит,- вновь возник Смычок,- с наступающим вас полнобрюхием... Иттенька,  таракана титенька, тащи вразносы...- Иття выдал другу гулкий шилабон и отправился исполнять поручение.

  - Второй заход, - подмигнул Виктор Смычку.

 - Третий,- тяжело вздохнул тот и стал осторожно прощупывать нарочито выпяченный живот, - во, есть трошечки места, на полпорции...- Посещаемость к лету катастрофически падала, общежитские и редкие приезжие ели, сколько хотели. - Да проворнее ты, мамыра, ни ушей ни рыла! - прикрикнул Смычок и схлопотал второй шилабон.

  Возня в мастерской уже начинала давать кое-какие плоды - три мотоцикла были уже на ходу, три побегут вот-вот, то есть, вскоре, появится возможность начать тренировки мотоболистов. Мастерская стала теснее, незаметно перебирались в огневой коридор тира. Самых стойких и одержимых грядущим мотоболом ребят оказалось десятка полтора, столько же постоянной праздной публики, этаких полупомощников. При удручающей безграмотности мальчишек, большинство из них писали, как слышали, технику они знали довольно неплохо. Совершенно не разбираясь в чертежах и схемах, смело и толково разбирали любой узелок, пробуя наощупь каждый винтик, а не зная многих названий деталей, довольствовались опосредствованным - “эта хреновинка”. Некоторые из будущих игроков готовили свою технику дома. Состоялось несколько пробных выездов, первые удары по мячу, знакомство с правилами. Мотобол пленил всех, зрелищность обещала быть небывалой.

  Поработав часа три, Виктор выгнал ребят из темноватого помещения на свежий воздух, отдохнуть, все блаженно увалились на молодую травку. Удивительно животворно весеннее тепло, природа словно стряхнула оцепенение, охорашивалась и на глазах полнилась силой. Неподалеку от тира уже кишело лягушками маленькое болотце. “Мме-ке-ке! М-ме-ке-кеее!..! - дурными козлиными голосами орали по очереди женихи. “Ввах! Ввах! Вв-вах!..”- восторженным подголоском ухал прочий хор. А на крылечке недавно обжитого жилища ладит под жаворонка свою песенку скворушка. Если же удалиться от лягушиного концерта подальше в степь, то легко увидеть и самого жаворонка, блуждающий в небе крестик. Поймает он восходящую струю воздуха, навалится на нее грудкой и разверстыми крылышками и зальется. Выдаст куплет, чуть спланирует обессиленно и тут же снова затрепыхается, карабкаясь вверх, и снова куплет, снижение и так так многократно, до полнейшего изнеможения.

  Воздух был густо настоен дурманящими запахами яблоневого цвета, молодой клейкой листвы и примятой травы. На лазоревом небе, символ всеобщей любви во имя жизни - сердце пухлого облака пронзено стрелой следа реактивного самолета. Виктор блаженно улыбался, заключая, что высшее удовольствие это при чистой совести быть естественной частицей всей этой природной гармонии.

  - Виктор Васильич, коханенький мой,- подкатился под бок Смычок, - ну давайте выпотрошим глушаки, это ведь столько мощи добавится.

  - Размечтался, - кусал травинку Виктор, - тут тогда все живое за сто километров разбежится.

  - М-мощи и так д-достанет, - поддержал отлуп Иття, - звездочки-то ведомые на пять зубов увеличили, н-на дыбки в-ведь встают апп-параты...

  - Цыц, трещотка неумолчная, когда старший по званию балакает!

  - Да по кило десять с них ободрали, нет фар, бачки, крылья, колеса передние от мопедов...

  - Форсировать движок можно, на поршня еще одно колечко компрессионное поставить...

  - Да ни к чему, - махнул рукой Виктор, - и без того цепи рвать будете, не напасетесь...

  - Чу! - поднял настороженно палец Смычок. - Зевает кто-то недуром...

  За общежитием, близ учебных мастерских “недуром зевала” Шорина.

  - Сволочь! Эсэсовец! - подступала она к Сургучеву. - Да таких, как ты, к учебным заведениям за сто километров подпускать нельзя! - красивое лицо ее скомкала гримаса гнева, она, вроде как, даже примеривалась ударить его костылем, и Родион пятился, хрюкая что-то нечленораздельное. - Запомни, я не буду больше никому жаловаться, я сама расколю твою дегенеративную башку, сама, понял? - Оказывается, ею был прерван воспитательный акт “по Сургучеву”. Прогулявший целую неделю паренек не имел ни оправдательных документов, ни денег. Он и не роптал, да только не сдержался, заверещал пронзительно, когда Шлак совсем уж усердно приложился куском кабеля к его заду. - Ты-то кто?!- сверкала она шлазами на Шлака. - Робот? Палач? А-а, тебя купили за стаканчик рассыпушки, запродавший совесть недоумок!..

   Шлак только пожимал плечами, бормотал что-то злое и невнятное, пойми, мол, вас, воспитателей, один требует одно, второй - другое, и все, вроде, в интересах училища.

  - Ну чего ты все суешься во все дырки?- начал оклемываться от внезапного нападения Сургучев. - Грамотней всех, что ли? Отчитываешь часики, да поплевываешь в потолок, а с меня посещаемость требуют, дисциплину...

  - Воспитательную работу, - подсказала Шорина, кивая на заплаканного прогульщика.

   - Я его не трогал, поняла?- отрезал Сургучев. - А не поладили промеж себя пацаны, я за них не ответчик... Вы чего не поладили-то, дети? Не можете место найти поукромнее для своих разборок? Рисуетесь тут, у-уу, пидоры!..- он замахнулся на  Шлака. - Выслушивай тут за вас... от разных...

  - Эх, посадить бы тебя надо, если по всем правилам, Родион Касьяныч, - снова переставила она к нему костыли поближе, - вот бы блеснул своим отсутствием. Да-а, не постигнуть тебе, миленький, алгебры нашего ремесла, нельзя тебе здесь работать, осознай ты это сам, задумайся, нельзя, ты - вредитель... тут и без того труднехонько, а тут ты еще, педогадничаешь... ты не с той стороны, случаем, не по спецзаданию, а, Родион Касьяныч?

  - Да пошла ты... Тренога! Ты мне не начальник, поняла? Видал я тебя в гробу!

  - Что такое? В чем дело, что за шум?- заозирался   вышедший  из   училища  директор.

- Что за сборище?..

  Виктор махнул ребятам, и все вернулись в тир. Мастерская снова ожила звуками ведущейся с металлом работы - удары молотков, визг электродрели, ширканье ножовочного полотна, скрежет и грохот перетаскиваемых по верстакам и полу запчастей.

  Заглянула Лепетова, позвала на антиалкогольную лекцию, приехал врач-нарколог, а все разбежались, попрятались. По просьбе Виктора, мальчишки бросили жребий и делегировали трех человек. Но и те вскоре вернулись, лекция была сорвана. Часа через два приплелась Клуша, застучала в пол клюкой сердито.

  - Быстро на ужин, огольцы! Долго еще вас повара ждать будут, вся лапша раскисла! - нарочитую ругань на нет растапливала всегдашняя теплая улыбка. Ходила теперь Клуша совсем мало и плохо. - А грязнотопы-то!..- сокрушалась она. - Соды или стирального порошка у техничек возьмите, мылом вашу мазуту разве возьмешь... Радые-то, радые-то,- улыбалась она вслед мальчишкам, - тебе, Витенька, бог здоровья даст за это...

   - Да ну-у, наговоришь, Игнатовна, у них этих радостей-то на дню сотнями, молодежь, унывать не научились еще как следует.

   - Не скажи, сотни,- проворчала Клуша, тяжело налегая на клюку при ходьбе. - Это у дурачков на дню сотни радостей, покажи только пальчик... Хорошая радость нормальному человеку выстраданием дается, редка, оттого и в радость, что ее мало, впроголодь. Самая большая радость у человека, когда он чужой радости научится радоваться больше чем своей...- Она остановилась и присела на скамейку. - Совсем никудышные ходилки стали, разленились тулову пособлять. Сделали десять шагов и привалу требуют. Ты иди, Витенька, ужинай, да домой беги, я посижу, дых переведу...- Прищурилась на угасающий закат, залюбовалась, едва приметно чему-то своему улыбаясь.

  А закат и впрямь удался знатный - облака роскошно подбиты золотом, величавые, даже надменные, друг перед дружкой красуются. Но вот подбивка замеднела, тела их напитались сумрачными тенями, небесные прогалы засинели гуще и сочнее, раздобревшее малиновое светило приостановилось на кромке горизонта, осмотрелось удовлетворенно и быстро закатилось. Наступил вечер - совершенная тишь и оцепенение пространства. Клуша извлекла вязание из сумки, и пальцы завели привычную однообразную пляску.

 

                                                      *                *                 *

  То, что медом жизнь нас потчует умеренно, Виктор подметил давно, словно спохватываясь, она, порой, в сладкое бухает преизряднейшую дозу горчицы.

  На следующий день в мастерскую заглянул приветливый интеллигентный мужчина, инспектор угрозыска Стерлигов. Он просмотрел номера агрегатов - два двигателя и рама оказались с угнанных мотоциклов. Виктор окаменел. Инспектор расторопно составил акт, собрал подписи, агрегаты перекочевали в багажник его “жигуля”, вежливо распрощавшись, он отбыл.

  - Вон отсюда!..- стиснул кулаки Виктор, обводя   мальчишек   ненавидящим   взглядом.

- Вон! Все до одного!..- Ему враз опротивела вся эта возня. - Ах, вы подонки! ворье! отребье! Во-он!.. Чего стоите? завтра же я порежу автогеном весь этот хлам и сдам в металлолом. Все, вон я говорю! Я не хочу по вашей прихоти коротать время за решеткой. Приехали! Бобик сдох, фирма лопнула!..- Ребята понуро, один за другим, не сказав ни слова, вышли.

  Ну, какой же он все-таки болван, так довериться этим соплякам! Виктор заметался по мастерской, расшвыривая железки. Перерубить, сжечь, разломать все к чертовой матери! Утомившись, присел на край верстака и мрачно задумался, и что только ждет теперь его завтра, каким глянется следующее звенышко этой цепочки?..

  Дверь с треском распахнулся, и на пороге возник Фотий Дончишин, побледневший и заметно перепуганный.

  - В-виктор Васильевич! Т-там бичи П-поню со Скиппи делают! П-по-серьезному делают, как бы не угрохали навовсе!..

   На лужайке, за тиром освирепевшие мотосектанты уже уронили и носили выявленных воришек  на жестоких пинках. Все делалось молча, и оттого звуки такой работы были жутковаты. Виктору не сразу удалось растолкать их, взъерошенных зверят, уже почуявших кровь, хотящих большей крови.

   - Нет, вы меня доконаете сегодня!- вскричал он. - Ну пошутил я, пошутил, занимайтесь своим мотоболом сколько влезет! Ох, и волчата!..- Разбитые лица пострадавших вызвали у него страшливое преклонение перед этой дикой неуправляемой силой, которую он так неосмотрительно расконсервировал и запустил в действие. Он едва сдерживался от припадочного хохота и плача одновременно, расплакаться, пожалуй, хотелось больше, нестерпимо свербило в носу, глаза же застлало совершенным туманом, не проморгаться. Он отвернулся и стал невесть зачем собирать какие-то прутики, ломать их, словно бракуя, откидывать, поднимать новые. Эвон как дело-то оборачивается, изумленно и растроганно присматривался он к мальчишкам, боже! осторожно-то как с вами надо обращаться. Ну и публика, неужели для вас это стало так серьезно и дорого?!.

   Ну то, что для меня это серьезно, можно не сомневаться, мысленно ужасался Виктор, воображение живописало, просчитывало ему одну ситуацию увлекательнее другой, нутро его трепетало смятенно и подобострастно перед неким судией. Но, как ни парадоксально, столь неожиданное для него поведение ребят его укрепило, он стал тверже чувствовать себя на ногах, ушли послабляющие оторопь и растерянность.

 

    ЧИТАЛКА