ЧИТАЛКА                                                               Б У Р С И Т Е Т

   

Глава шестая

 – Пакости ходят колоннами – Нечаянная измена жене – Самобичевание – Разговор с Полукаровым-военруком – Служебный взлет -

 Дома, едва глянув на жену, Виктор понял, и тут что-то стряслось. Инна была явно подавлена и растеряна, изумленно и молча осматривала его, словно увидела впервые, губы подрагивали, глаза блистали подступающей слезой. Но тут же ее прорвало, расплакалась и сумбурно выложила, как три часа назад к ней подошла ему так хорошо известная подруга Галя и спросила сильно-сильно недоуменно, и куда, мол, так надолго исчез ее Витька, и что за манеры у подлеца, то дневал-ночевал безвылазно, в любви клялся, теперь вот пропал без вести, некрасиво, мол, так, нечестно, а еще офицер запаса называется.

   От такой вести он едва устоял на ногах. Инна продолжила рассказ, перечисление интимных деталей их встреч, и глаза ее полнились безисходной тоской, ей пока грезилось, что все обернется шуткой, милым розыгрышем, что муж двумя-тремя вескими доводами все легко опровергнет. Но он молчал, ошеломленно и виновато. Галя  вдарила в самую что ни на есть точку, ни в бровь, а в глаз.

  Началось же все с того, что эта самая Галя, по приглашению Инны, пришла к ним в гости, они когда-то лежали вместе в больнице и основательно подружились. Жила она одна, разведенка, детей не было. Внешность у гостьи была самой заурядной, фигура располневшая, но повадки... Виктор скрытно улыбался, позерство и кокетство, чрезмерная самомнительность так и перли из нее, что при таких данных уже смотрелось карикатурно, но она вполне серьезно полагала, что сила ее притягательности неодолима, доказывала это многими примерами из своей жизни, скольких ухажеров она безжалостно присушила за тот или иной несимпатичный ей штришок. В цепких черных глазах Гали при виде Виктора вспыхнул охотничий огонек, он ей, судя по всему, понравился.

  Часа два спустя они опорожнили бутылку вина и водки, Инна, как всегда, только пригубляла. Галя стала совсем разговорчивой и раскованной, треп под выпитое наладился неплохой. Чуть позже она объявила, что ей желательно вздремнуть с полчасика, ибо надо еще шагать на свидание с каким-то обожателем. Она увалилась на диван, Виктор присел на краешек в ногах и стал бездумно пялится в телевизор с убранным звуком. Инна убрала со стола и мыла на кухне посуду.

  Неожиданно бока его коснулась Галина нога, сама она хищно недвусмысленно потягивалась, в настороженных, усмешливо прижмуренных глазках не было и намека на сон. Виктор растерялся, однако ножка в столь возбуждающем черном капроне вновь еле касаемо поблудила по его боку большим пальчиком, и он машинально ответил на ласку, погладил колено, бедро с горячим закапронным телом... Галя потянулась еще сладострастнее, поощрительно прижала к своей ноге его ладошку, и в пьяную голову Виктора бросился неодолимый греховный чад, похоть овладела всеми мыслями, захотелось обладать гостьей немедленно, тут же... рука его, пальцы уже делали такое, что Галя ерзала и дышала так, ровно агонизировала, совсем утратила конспиративность.

  Как в такую минуту не поверишь, что в чужой бабе ложка меда от черта. И ведь против его Иннушки это был совершенный гиппопотам, он это осознавал, но поделать с собой ничего не мог, блудливые руки неудержимо поддерживали предложенную игру. Галя совершенно примлела, похотливый мосток меж ними прочнел, на пальцах они уже объяснили друг другу, что скорей бы уйти в отрыв и доблестно финишировать, или же выпроводить куда-нибудь Инну. Когда та заходила в комнату, Галя артистично похрапывала, а Виктор не знал куда приткнуть руки, уши его набрякали предательским жаром. Потом Галя якобы проснулась и объявила, что уходит, и Виктор обязан проводить ее до дома, но Инна идею отвергла, так как Галя жила совсем неподалеку.

  Как-то раз, спустя с месяц, когда Инна уехала на недельные курсы повышения квалификации, Виктор вернулся домой изрядно навеселе - отметили пятидесятилетие старшему мастеру. Потыкался он потыкался по пустой квартире да и вспомнил про Галю, про их игру с нею, и снова в голову устремился похотливый чад. Она обрадовалась его приходу, выпроводила какую-то подругу, выставила на стол бутылочку хорошего вина. Не особо церемонясь, он почти сразу пошел в атаку, помня тогдашний голод в сатанинских глазенках, но получил отпор. Галя требовала предварить греховное соитие каким-то серьезным разговором. Они снова принялись пить-закусывать за этим самым разговором, и только тут до него стало доходить, чего она хотела от него услышать - да признание в любви, ни больше, ни меньше, только тогда, мол, на этом фундаменте будет возможна их связь.

  Все это было столь контрастно настрою его плотского озорства с обладанием шлюшки на бегу, что он не сдержал хохота, так уничтожающего для нее и губительного для него. Так эта брюква хотела данный распошлейший анекдот обрядить во что-то всамделишное, сочла, что ею увлеклись всерьез, до потери сознания, стоило ей только изладить тогда на диване магическую растопырку из своих ножек-сосисок! дать погладить это мясо, впрямую распаляя похоть, плоть, и враз большое светлое чувство, ослепление, любовь с первого взгляда! Виктор неудержимо хохотал. О, брюква! И впрямь, тогда она походила на этот овощ ну просто здорово - толстощекая головка с короткой прической, собранной в сальный хвостик на затылке, да разве можно сравнить этот овощ с его красавицей-женой.

  Галя тогда, помнится, зло прищурилась и, криво усмехаясь, сказала, что он, мол, ее недооценивает. Он же, не так поняв, заверил, что очень даже оценивает, что даже плотское желание, тяга к ее мясу у него напрочь и навсегда пропала, что даже в клочья пьяный он никогда бы, ни за что не понес такой ереси, на какую она его так усердно настраивала.

  Это Галю совсем разобидело, она вознамерилась даже в оскорблении чувств выдать ему пощечину, на что он посерьзнел и уведомил, что сдачу выдаст кулаком, организует такой падеж зубов, что за вечер вымести не сможет. Разгорячась, напоследок, не сдержался от сравнения ее с вороной, выкупанной и недосушенной. После этого они совсем без галантных церемоний расстались и больше не встречались.

   И вот теперь, три месяца спустя, этот столь блистательный тактический ход. На Инну было жалко смотреть, растерянная вымученная улыбка не покидала ее лица, тоска в глазах отстаивалась в боль и муку. Виктор было залопотал маловнятные оправдания, но тут же ожесточился, да будь что будет, в конце концов, так ему, подонку, и надо, по ремеслу и промысел. Ну и тупица, придурок!  так легко сделать этот первый шаг к измене, так легко тогда на диване пойти на поводке у этой брюквы, обольститься на это жеманное сало! Но как бы то ни было, на их семью дохнуло откровенно могильным холодком.

  Почти всю ночь Виктор провертелся на скрипучей раскладушке не в силах уснуть. Перебрав все возможные концовки этого сюрпризного дуплета, он с горечью заключил, что пока ясного выхода с применением собственных сил из данного капкана нет, надо довериться судьбе и ждать нужного ей исхода. А под утро немного забылся и успел увидеть довольно странный, не вещий ли сон.

  Будто пришла с работы Инна, энергичная и веселая, все как раньше, только вот скакала она по квартире на одной ноге, другой же, по самый корень не было! Говорила что-то, смеясь, вышла из дому и все также легко и непринужденно, как при игре в классики, заскакала по тротуару. Он метнулся за ней, но сколько не наращивал скорость бега, она отрывалась все дальше и дальше...

  Проснулся он с пронзительной щемящей жалостью в сердце, о как четко он осознал насколько дорога ему была Инна, чего в повседневности никогда не разглядеть, похожую жалость к ней он испытал тогда, в роддоме, когда она стояла в приемной уже нагая, с безобразным животом, родная до последней родинки и ноготка, беззащитная перед близкими страданиями, беззащитная, а он был не в силах тогда ей ничем помочь. И вот теперь ничем-ничем!.. да к тому же и страдания-то по его воле. Боже, что я натворил! крепко зажмурился и стиснул зубы, что я наделал, придурок!..

                                                           *               *                *

   С утра он пошел в военкомат, очугуневшую голову то и дело покалывали болезненные шильца. Дела немного растормошили, отвлекли от мерзостных мыслей. К тому же несколько помогло и осознание, что далеко не ему одному небо бывает с овчинку. Так недавно он познакомился с Полукаровым, тем самым Альбертом Тарасовичем, кого так удачно осадили опята.Он тоже стал военруком, в совхозной школе, в пригороде. Позорное увольнение из органов его преосновательно съежило, он стал попивать. Разок Виктору уже довелось услышать от него довольно самокритичные, исповедальные умозаключения о чудности извивов жизни, ее беспощадности и коварности, мудрости и бесконечной поучительности. Полукаров тогда сказал, что перегорел и зла ни на кого не держит, хотя поначалу и готов был разорвать сорванцов на части. Теперь же, напротив, он даже благодарен им за этот урок, да-да, урок, так вот и получаются в жизни нашей перевертыши, и дети преподносят уроки взрослым. Сам он, по его словам, давно осознавал собственное падение, казнился нещадно, только вот трясина держала цепко, нужна была помощь извне, себя за волосы, по-мюнхаузовски, вытащить не получалось, однако и признаваться прокурору не тянуло. Ну а тот щадящий вариант ему был просто ниспослан подарком с небес.

  Да-да, разумеется, при заинтересованном, принципиальном подходе посадить его не составило бы труда, ниточка клубка его делишек выглядывала довольно заманчиво, тяни себе помаленьку вместе с жилами подследственного, только какому хозяину охота выносить из дома такой мусор тем паче о “мусоре”. Самоистязания и грызня с проснувшейся совестью, по его заключению, ноша из тех, что не дает роздыху ни днем ни ночью, только и облегчения в таких вот исповедях встречному-поперечному. Так вот и проистекала теперь его жизнь, медленным шагом, робким зигзагом.

  Он и в этот день, после разрешения дел в военкомате, пригласил Виктора в пивбар, сразив наповал демонстрацией здоровущего вяленого язя. Полукаров был уроженцем этого города, многих земляков знал досконально, его, чуть саркастический-сатирический треп под пивко слушать было довольно занятно.

  К примеру, он поведал биографию пожилого милиционера-ефрейтора, вечного постового на вокзале. Оказывается, биография его это образчик чудовищной целеустремленности, едва не с колыбели он мечтал стать милиционером, повязку народного дружинника начал носить одновременно с пионерским галстуком. После двенадцатилетнего обучения в школе, успешно закончив семилетку, он предпринял многократные попытки поступить на желанную службу, чтобы снопами вязать недисциплинированных сограждан, но судьба смилостивилась к нему лишь спустя шесть лет,  когда чья-то милосердная рука черкнула в медзаключении более щадящую формулировку об уровне его умственного развития.

  Радости его не было границ! Конечно же, не обошлось без злословия со стороны штатских завистников, был, мол, идиот нормальный, стал форменный. А он и не скрывал, что всею душой любил это строгое казенное обмундирование, от которого так веяло силой и властью, по крайней мере, шуточки в глаза касательно его скудоумия, как отрезало. Прошли годы, на погонах появилась заслуженная лычка, но дальше перрона его не пускали, не время.

  В этом месте рассказчик совершил патетическое воспарение, да, мол, замечено давно, что самой большой тягой к мундирам и должностям обладают люди ущербные, им невмоготу повседневная проверка на прочность, они с трудом вписываются в нормальные границы требований человеческого общения и потому судорожно лезут в укрытие, за условные барьеры, где можно только спрашивать и козырять. Но, разумеется, спасательный этот круг иллюзорен, в сущности, это камень на их же шею, надежный тормоз их и без того хилому развитию, под гипнозом такой самоуспокоенности они деградируют окончательно. Даже малюсенькие попытки самостоятельных шагов все чаще для них оказываются плачевны.

   Вернувшись к ефрейтору, Полукаров поведал, как лет пять назад тот едва не провернул в одиночку поимку спекулянтки с дрожжами, но та ускользнула в общественный туалет, а вышла с пустой сумкой и давай разыгрывать недоумение, какие-такие дрожжи? да разве она на такое пойдет? Словом, выскользнула из цепких лап правосудия. А к концу этого жаркого июльского дня вокзал все обходили за три версты - недра туалета вулканировали наружу, перрон едва не по щиколотку залило скопленными за десятилетия фекалиями. После этого нашему ефрейтору было строго приказано, отождествиться по активности с перронным столбушком и только в экстремальных ситуациях принимать возможные для него меры: строго насупливаться, прикашливать, кивать и сообщать. Человек он исполнительный, должностью дорожащий и потому даже перечисленные возможности сократил только до “сообщать”, а то насупишься еще на кого не следует, кивнешь не к месту, и снова непредсказуемый бунт стихии, колоссальные последствия. Чистка окрестностей от говна тогда обошлась станции в столь круглую сумму, что он до сих пор суеверно ежился и конспиративно крестился, притормаживая осенение у левого плеча, ласкал палочку-выручалочку, партбилет в сердечном кармане.

  Хотя в юности, сказал Полукаров, у него, дружинника, была и всамделишная удача. Присутствовал он как-то на рынке при одной сделке, торговал один гражданин у цыганки кожаное пальто. Рядились они азартно, дважды покупатель доставал из своего плаща деньги, начинал считать, но раздумывал и возобновлял торг. Когда он в третий раз он примеривал пальто, торговка, принявшая его плащ резво скакнула в толпу и пропала. Покупатель дурно закричал, денег, по его словам, в плаще было еще на пыжиковую шапку и сапоги жене. Будущий ефрейтор метнулся в погоню, ему что-то закричали вслед, но он не вернулся, не стал терять драгоценные секунды. Цыганку он достал, правда та клялась и плакала, что в плаще денег не оказалось, должно быть выпали при беге. Но самое интересное, он не смог отыскать пострадавшего. Как ему рассказали зрители, в плаще действительно денег не было, сквозь дырявый карман владелец давно приспособился ложить их в карман пиджака. Он и кричал ему вгорячах вслед, чтобы не гнался, а потом покумекал и резвее цыганки подался в другую сторону, кожаное пальто на его плечах вместо старого плаща прыти такой ничуть не мешало. Но дружиннику все равно пошел в зачет привод нечестной цыганки и в будущем во многом определял благосклонность тех, кто принимал его в органы и в партию.

   Так, слушая усмешливый треп Полукарова, смакуя пиво и вкусную рыбу, Виктор почувствовал, что настроение несколько улучшилось. По пивбару тыкался уже в стельку пьяный мужик, почему-то не снимающий с головы мотошлема, обезбраженными руками-культяпками он собирал пустые кружки и бутылки, за что хозяйка поощряла его пивом. Да ведь это отец Пашки, догадался Виктор, стало быть выписали бедолагу на днях из больницы. В эту минуту по пивбару прошла тревожная волна - подъезжала “спецмедслужба”. Помощник полез было прятаться за стойку, но хозяйка сурово вытолкала. Тоскливо поозиравшись, он проковылял до входной двери и лег навзничь прямо на дороге, изобразив безмятежный сон. Милиционеры брезгливо переступили через тело и внедрились в бар в поисках более трудной добычи, тело верного  клиента можно было вынести и на обратном пути. Тому же это и было нужно - только и закивал пятками в заросли парка.

    Альберт Тарасович рассказал, что концовки таких внезапных проверок бывают куда зрелищнее. Не так давно здесь утолял жажду один мужичок, роста среднего, но почти квадратный, проходчик в шахте, стаж на третий десяток лет пошел, работа очень тяжелая, а ему так вроде игры, транспортирует себе в одиночку на холке десятипудовые стойки, словом, была силенка. Он даже с друзьями шутливо потолкаться опасался, так как нормальный человек казался ему конструкции хрупкой и ненадежной. Так вот, признали его в тот денек ребята чрезмерно подпитым, повлекли к транспорту, Сначала он сопротивлялся совсем бережно и аккуратно, пытался разъяснить, что опьянение ему вообще неведомо, но те закусили удила, не хотелось приезд признавать порожним. Перед машиной проходчик уже с явной досадой объявил, что никуда не поедет. Тогда один из ребят, рослый и резкий, облегчая свой неправедный труд грузчика, попытался сделать ему отключку коротким, скрытым ударом в солнечное сплетение. Но мужичок дых обрел довольно быстро, и ребята чутко уловили, что пробудили стихию, что надо благоразумно разрывать дистанцию. Не уловив никого из обидчиков в свои объятия, проходчик излил досаду на спецгрузовичке - играючи оборвал все двери и капот, выбил стекла, нанес множество вмятин на кабине и будке кулаками , а потом и вовсе перевернул его вверх ногами, у днища оборвал выхлопную трубу, кардан было подался, изогнулся, но вырвать его не удалось. 

  А вон тот паренек, показал глазами Полукаров, недавно набил морду фотокору местной газеты, потому как тот переврал его фамилию в текстовке к снимку о виртуозе-штукатуре, сделал “Скопец”, а надо было “Скобец”, он же только-только с бабой развелся, само собой, открылись хаханьки, и поделом, мол, бросила, пусть достает запчасть нужную, а потом уж к бабскому сословию прислоняется.

  А этот, кивнул Полукаров на симпатичного чернявого крепыша, как перепьет, так в танец рвется, так-то оно, вроде, нормально, кабы непосвященных не ошарашивал, ступни не выворачивал пятками вперед - протезы, вот и озорует.

  Виктор почувствовал, что пора уходить, отвлекся он неплохо, теперь надо погулять, выветрить пивной дух, собраться с мыслями перед появлением в училище, несомненной встречей с директором, угрозыск-то уж явно оповестил. Он поблагодарил коллегу за язя, анекдоты, того снова повело на обобщения и философию... Умные мысли, выстраданные, так и слушал бы да конспектировал, если напрочь забыть, что только вчера он был столь же  умным, а потому непревзойденным  и  хитрым мздоимцем.

                                                                      *            *              *

  Уединенная прогулка в парке однако желанной собранности не принесла, снова навалилась хандра. С раздражением он ощутил жаркую и потную тесноту новых туфель, обременительность галстука и пиджака, возвращалась головная боль. Усевшись на лавочку он разулся, снял галстук, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Неподалеку статный явно военной выправки старик покачивал коляску с орущим младенцем и, не отрываясь от чтения газеты, покрикивал ровным командирским голосом:”Молчать! Л-левой, левой! Равнение на середину! Молчать!..”.

  Из чьего-то транзистора, неподалеку, зазвучала песня, про эхо, пела Анна Герман. Виктор стиснул зубы и напряг тело, в попытке прогнать  волну озноба, душа поджалась в комочек, захотелось разрыдаться у кого-нибудь на груди и слушать ласковые утешения. Вот стерва! мысленно ругнулся он не без мистического изумления на пение, чего делает-то, ведунья!

  Да-а, вздохнул он тяжело, неужели кому-то в этот день живется радостно и безмятежно? Он, Виктор, так в это мало верил, хотя, наверняка, кто-то в эти секунды корчится на смертном одре, для того мир вообще угасает, отчего вселенная, правда, ничуть не меркнет. Ну хватит этих сопливых ахов, раздраженно прикрикнул он на себя, ты, хамло, кстати, уже два месяца не пишешь матери, а ведь она одна-одинешенька в большом опустевшем доме, каждодневно с надеждой выглядывает почтальонку, не занесет ли та нынче  желанное письмецо от сына.

  Интересная получается метаморфоза, горько усмехнулся он, еще вчера до обеда жизнь моя была полна замыслов, нацелена в несомненно лучшее завтра, а сегодня взгляд переполюсован -  я мечтаю иметь то, что имел вчера. Так в чем же тогда ценность как ни в сиюминутном, где гарантия, что завтра я не стану завидовать даже себе нынешнему, такому раздавленному и хандрящему...

            

                                                                *                   *                   *

   В рейсовом автобусе он ехал с Женей Хорошиловым, парнем лет двадцати, кто жил в их доме. Подружились и сблизились немного они из-за симпатий к спорту, только если у Виктора очередная вспышка физсовершенства исправно сошла на нет и законсервировалась в потенциал - все заслонила автомотосуета, то у Жени увлечение спортом основательно, он уже боксировал по первому разряду, истово тренировался, стремясь к дальнейшему росту. С легкой руки Виктора он вот уже почти два месяца вел секцию, прельстился, по его признанию, роскошным залом училища, удаленностью от города, большую часть тренировок можно было проводить на свежем воздухе, в спрятанном от ветров овраге. Совсем неожиданно одним из прилежных и подающих надежды учеников у него стал Сыч.

   Едва сошел с автобуса, рядом возник Смычок. Поджидал чертенок, караулил, усмехнулся Виктор, а сердце окатнуло теплой волной.

  - Ну практиканты, ну и практиканты, - потрепал он его за шею, - вконец изнудились за это время, нет бы в совхоз, на посевную впрячься, как Антон, подзаработать как следует, чем тут огинаться...

  - Нехай тузики туды едуть, нам валетам чего бы попроще...- Ухватясь за его рукав, заглянул сбоку-снизу пытливыми хитрыми глазенками. - А в столовой нынче на третье по два стакана маковых росинок дают...

  - Вот те раз, а я раскатал губу на воробьиное молоко! Хоть пельмешки-то из рыбьей чешуйки да рачьих панцирей не отменили?

  - Нет, не отменили, только витаминную добавку сделали из сорочиного помету. А правда, что на каникулах в нашей бурсе будет лагерь труда без отдыха?

  - Говорят, - пожал плечами Виктор. - Уточни-ка вон у Анны Михаловны.

  Лепетова подтвердила, что лагерь труда и отдыха будет и попутно обрадовала - централизованная бухгалтерия разрешила закупать оборудование для фотолаборатории, так что пусть Мерзликин набросает примерный список всего того, что необходимо.

   Близ тира уже сидело с десяток ребят, Виктор открыл мастерскую и направился в училище. С удивлением заметил расхаживающего по футбольному полю со свистком на груди Сургучева, никак тренером заделался. Трое парнишек из его группы меряли круг за кругом. Оказалось нововведение, за прогул - сорок кругов. Один из бегунов, держась за бок, перешел было на шаг, но Родион заспешил к нему, попуская из рукава кабелек, и у мальчишки враз открылось второе дыхание.

  Клуша уведомила, что директор его уже пару раз спрашивал, наказал зайти. Успокоила, не переживай, мол, Витенька, не помирай до смерти, ты-то здесь причем, разве за каждым огольцом уследишь. Он хотел перекусить, какой там, разве полезет кусок в горло, ахнул два стакана компота и решительно направился к директору.

 

  - А-аа, садись, садись,- сказал Лыков, прикрывая трубку телефона. Закончил разговор и разулыбался неудержимо, покручивая головой на аппарат не то восхищенно, не то удрученно, - ну дают, ну дают... Хочешь анекдот расскажу свежий... Да садись ты, садись, разговор у нас с тобой долгий будет...

  Какой такой анекдот, мысленно возмутился Виктор, давай, пенек старый, казни иль милуй  побыстрее.

  - Ну, значит, приговорили двух друзей к смерти через голодание. Первые дни они стонали в два голоса, хлебца кусочек, хлебца, потом взмолились, воды-воды-воды!.. потом стихли, повозились чуток и один в крик ударился - соли! соли! соли!..

  - Вижу-вижу, не до смеха тебе, - закусил он папиросу, - ну рассказывай тогда подробнее, как ты до такой жизни докатился? Ты, думаешь, вчера все это самосудом и кончилось? как бы не так, Дончишину в общежитии кто-то зна-атную темную заделал, извалтосили нашего дятла крепенько.

  Виктор выложил все, как можно искреннее, вплоть до задумки построить автомобиль. Директор хмыкал не то удивленно, не то скептически, не разглядеть за всегдашней дымовой завесой.

  - А вот про этот бизнес что скажешь?- Лыков протянул пару снимков юных головорезов, увешанных учебным оружием, на третьем предложенном снимке инсценирована схватка - один боец якобы пронзает соперника отомкнутым штыком карабина, штык пропущен под мышку, тот же, в свою очередь, приложил приклад автомата ППШ к его скуле, оба при этом счастливо щерятся в объектив, сводя на нет работу режиссера.

  - Было дело под Полтавой, - вздохнул Виктор, возвращая фотографии.

  - Н-даа,- вновь окутался свежим облачком дыма Лыков, настроение у него почему-то просматривалось явно благодушное. А что ему, вообще-то, кручиниться, по какому поводу, крайние-то четко обозначены, только успевай назначать розги. Учебный год как раз заканчивается, увольнять удобно, есть время каникул для подыскания замены.

  - У тебя на примете нет человечка на военрука?- спросил он уже совсем деловито, но отрешенно, о чем-то задумавшись.

  Во, с этого бы и начинал, хмырина, а то анекдот он свежий расскажет, развел галантерею, дегустацию пережевываемых соплей. Лицо Виктора пошло жаркими пятнами.

  - Да нет, нет же!- спохватился директор и разулыбался, - ты, наверняка, не так меня понял, я хочу предложить тебе место Лебедева, зама по УПР, да-авно к тебе присматриваюсь... Не такой ты, вроде, холоднокровный, как некоторые, что крестятся, да не молятся, у тебя получиться должно.

  - Как замом?- приоткрыл рот Виктор.

  - Как, как...обнакновенно, да ты не сомневайся, потянешь, инструкций и поучений, чего у нас всегда вороха, не страшись, чем их больше, тем с легшим сердцем их можно отодвинуть в сторону, так как они самим себе частенько и противоречат. Давай обмозговывай, место, конечно, хлопотнее, чем военруком, зато интереснее, престижнее, да и зарплата посолиднее.

 

Мы с тобой тут еще кое-чего наворочаем, только ты побольше свежих мыслешек подкидывай, у тебя это получается, а я вот, чую, подзахряс, я вроде сортировки-браковки при тебе буду, вроде удилов твоих. Парень ты деятельный молодой, о таком помощнике я давно мечтаю. Подумай, я, конечно, не насилую... Ну ладно-ладно, иди пока, очухайся, не в себе ты, я вижу, чуток, подойдешь попозже, к вечеру...

                      

                                      

  - Ну что, Витенька?- привстала навстречу Клуша, в глазах такая искренняя тревога и участие, что у него защекотало в носу и он позорно отвернулся, проморгаться. А глаза-то у нее как на мамины похожи, только сейчас приметил он, такие же серые с рыжими порошинками.

  - Какой я вам Витенька?!- расправил он плечи и подтянул галстук, - что это еще за фамильярность? - Стал прохаживаться перед нею фертом. - Зарубите себе с этого дня на носу - Виктор свет Васильевич! и обязательно с полупоклоном, кричащим подобострастием-с! али вас учить, как с начальством разговаривают?! Р-рраспустили вас тут, понимаете ли!..

  - Не томи, холера ты муровая!

  - Будем знакомы, - церемонно протянул он руку, - господин Истомин, заместитель директора по учебно-производственной работе, пе-ервый заместитель, острю уточнение для невеж...

  - Правда?! Бо-оже, как я радая за тебя, сынок!- воровато оглянувшись, троекратно, мелко перекрестила. - Удачи тебе, Витенька, удачи...

                

                                    

 Служебная стремянка не без скрипучего вздоха, но подставила под стопу Истомина ступеньку наверх. Снова зона белых пятен, резюмировал он, снова все начинать сначала. Только желательно бы без мотыльковых заскоков, наказал он себе строго, а со всем прочим совладать можно, было бы желание, должны совладать!..

 

Конец второй части

  

    ЧИТАЛКА