ЧИТАЛКА                                                                Б У Р С И Т Е Т

   

 

Часть третья    

ВЗЛЕТ   ДЛЯ   СНИЖЕНИЯ

 Глава первая   

- Если бы директором был я... - Явление Ментуса, человека-вулкана и поэта - Мотобол на марше -

Никола Таранов генерирует идеи - Опоздательный кросс -

  

Конец октября. Серые деревья с останками листвы, увядшая трава, блеклое стылое небо да сильные ветра - самый раз лечь снегу.

   Тихо в училище. Лишь изредка из спортзала пробиваются возгласы да гулкие удары мяча. Виктор покосился на часы, до последнего автобуса почти три часа, можно неторопливо собраться с мыслями, оглянуться на день минувший, прибросить план на завтрашний. Ему нравились эти вечерние минуты затишья, так разнящиеся от дневной кутерьмы.

  Он открыл замочек ящичка, что занес из коридора. “Если бы директором был я...”, гласила надпись на его передней стенке. Заимствованная у “Литературки” форма в их условиях имела свои издержки - мальчишки писали много чепухи, вплоть до упражнений в матерщине, но все равно, средь таких плевел нередко встречались и зернышки дельных предложений, зорко подмеченные недостатки, как говорится, всяк совет делен, была бы голова разумна. Анонимное же изложение мнений привлекало даже самых робких и замкнутых, больше расположенных к глубокому, но сокрытому анализу.

  “Если бы директором был я,- вещал старательный, по всему, для конспирации почерк, то поменял бы время у перемен с уроками, а то совсем не успеваем метаться промеж кабинетов”. Виктор усмехался, автоматически правя обильные ошибки, “митаца”, покрутил он головой восхищенно, аж три ошибки в таком довольно-таки простом слове.

  “Если бы директором был я, то в столовке порции давал одинаковые, а то в одной косточка, а в другой - шмальт мяса, разве нормально поберляешь, ведь тот же Жряк косточку сосать не станет.”

  Виктор черкнул пометку в спецжурнале.

  “Сделайте что-нибудь с Ханзей, он забодал, чистит мелочишку, да еще по ребрам гад втихаря пхает.”

  Неужели Будчанов этим занимается? поразился Виктор, вот-те раз, сроду бы не подумал, здоровенный, рассудительный парень, ну и арти-ист, да-а, все равно у таких лукавых рано или поздно проглядывает рыльце, на тухлое да горькое приправы нет.

“Ты, гений среди удобрений, шаболда вонючая! (дальше следовал кромешный мат), скачешь, как вошка на гребешке, но все равно от дуста не отвертишься, уяснил, Витюшка?”

  Это, по всему, без сердца, со скуки, брех в борьбе с одолевающим сном.

“Запомните, Саню Милюкова вы скоро увидите в петле или под поездом, он на полном серьезе обещает это сделать, если травить бурсаки не перестанут”.

  Ого, действительно, дело заходит далеко, Милюков - несусветный брехун, постоянно несет околесицу о каких-то дядях-генералах, тетях - Героях Советского Союза, личном знакомстве с космонавтами, знаменитыми спортсменами... Ну и навлек на себя магнит общего внимания, проходу ему теперь не дают совершенно, издеваются, причем довольно изощренно и жестоко, чаще всего же возьмут в кружок и засыпят вопросами, перемежая их щипками и пинками.

  Вполне возможно, Саня попросту болен, его надо срочно переводить в другое училище, пока греха не случилось, а лучше всего лечить, так как молва о его таланте дойдет хоть куда. Н-да, не сыскалось клетки для такой нестандартной пешки, ребятня таких приметных дешевым хлебом в своей среде никогда не потерпит, или подравняет под себя, или со свету сживет, прыгнет Саня под поезд, только потешатся, жалеть не станут.

“Вы заколебали с этими автобусами! Чего, никак дело нельзя отладить? То жди часами, то давись килькой в бочке. В гробу я видал такие променажи! А еще посещаемость спрашиваете...”.

  Вот черт! пристукнул досадливо Виктор в стол, и как только найти общий язык с этой автобазой, как взять их в тиски, ведь куда только не жаловались и все горохом об стенку. Он выписал задумчиво на бумажку все единицы транспорта - два раскулаченных, но так еще не списанных грузовика, цену имеют одни лишь техпаспорта; самосвал с заклиненным движком, автобус “Кубанец”, “Москвич”, еще один грузовик, “газон”, этот пока на ходу, и на подходе, по разнарядке управления, еще один, такой же. Если вообразить, что все они на ходу да учесть восемь колесных тракторов с тележками, то легко обнаруживается, что грузов для перевозки этому стаду крайне мало и не предвидится, напрашивается обмен - пару тех же грузовиков на хороший автобус. Он тяжело вздохнул, обмен надо начинать с ремонта, а это добыча запчастей, привлечение к делу энергичного специалиста, неплановые средства, а здорово не развернешься, кругом шипы охранных инструкций и параграфов, направляющих тебя по одной тропе, правильной, но бесперспективной.

 “Будь я директором, то своего зама определил бы в технички, по его образованию и способностям, там он был бы куда полезнее, персонала этого к тому же у нас нехватка, вот бы он развернулся, грязи нынче невпроворот”.

  Это кто-то из взрослых вонь подпускает, грамотную, вздохнул Виктор, такие завидуют всему подряд, они даже унитазу готовы завидовать, его своеобразному кругозору. Что интересно, зачастую, внешне это очень даже симпатичные и приветливые люди, только вот прокурорское видение мира берет надо всем верх, категорично снисходительны они ко всем без разбора. Скорее всего, это у них от изначальной, с детства, сытости и безбедности, непоколебимой уверенности в собственной исключительности и неотразимости, все это вместе и обрекало их на оцепенение в своем развитии, ожирение души. А потом нарастало раздражение, изумление открытием, что убогие да сирые, кого они за людей никогда не считали, давно обошли их, скакнули из грязи в князи, одолели незаметно для них глубинные шурфы к истинным ценностям. Чем не парадокс - ущербность основной движитель к лучшему постижению мира.

 “Опять борзеют ваши “окошники”, псы жандармные! Кто богует, так того в “малахольную шкатулку” не затаскивают, больше на мелочевке упражняются”.

  Да-а, опять эти оперативники, поцарапал затылок Виктор, глаз да глаз за ними нужен, больше жалоб пока, чем пользы, заводят вот так в эту комнатенку, штаб, что так окрестить успели ребята, кого-нибудь из озорников и воспитывают - либо в рыло, либо ручку пожалте, никаких середок. А разгонять их пока жалко, порядку, вроде как, побольше стало, побаиваются этих смотрителей, рыцарей кулака и пинка.

  Так, прочитал он очередную записку, значит, “маер Суровов хлещеца шенпалом”, нехорошо, но это у него болезнь роста, адаптация, скоро прыть такую должен умерить, мужик неглупый.

“Вы бы учителей хоть маленько отвадили пить, а потом уж за нас брались, ведь без закуси стоять нельзя околь Лебедева да Хрюкина, а про мастеров так вообще молчу...”.

  Тяжелое практически безнадежное это дело воспитывать взрослым друг друга. Лебедев не уволился, раздумал, остался преподавателем, с лица его теперь не сходило выражение человека неправедно пострадавшего, но стойкого к любым притеснениям и посягательствам на его достоинство. Гнать, конечно, надо бы его по всем правилам, беспощадно, но для этого пару раз взять на горячем, с поличным, освидетельствовать, что не так-то просто сделать внезапно в условиях негласного сотрудничества и взаимовыручки средь пьяниц, кого в училище, увы, десятки.

  Но где они берут спиртное? ведь уже вот как полтора месяца по решению исполкома - слава Лепетовой! - в их магазинчике даже пивом не торгуют. Стало быть разживаются где-то в поселке, идет снабжение брагой и самогоном. Надо озадачить участкового, тот примерные явки знать должен, пусть прицикнет.

  Да-а, разогнать-то алкашей можно, а что взамен? Каким пряником сюда людей заманивать? Вот если  были бы здесь благоустроенные квартиры, какие-нибудь предприятия помимо училища, чтобы трудоустраивать всех членов семьи, прибывающих к ним специалистов. Да если была бы возможность за хорошую работу основательно повышать заработок, ведь надо хоть чем-то, как-то компенсировать минусы удаленности. А на такой гнилой залежалый товар пока только и подыскивай покупателей или подслеповатых, или прохиндеев, на подвижников уповать наивно, их мало, искать их трудно.

  Вообще-то, двух человек, весьма и весьма ценных для училища своими деловитостью-мастеровитостью им сосватать посчастливилось, это Николай Таранов, брат Антона, и Василий Трифоныч Ментус. У Николая вышло что-то вроде размолвки с отцом, надумал уйти из родительского дома, оформился у них слесарем, в общежитии ему выделили комнату, а вскоре он возглавил клуб технического творчества, что вырос на базе мотосекции, вел к завершению подготовку платных курсов мотоциклистов. Кстати, попросил и получил комнату Женя Хорошилов, но ночует от случая к случаю, для удобства ведения тренировочного цикла.

  Так, так, ухватываем кончик цепочки, прошелся он по кабинету, предоставили жилье холостякам, а почему бы нельзя этого сделать применительно к семейным, спаровать комнаты в пустующем общежитии, кто нам может запретить сие, где параграф? Да оно, такое житие семей документально к тому же нигде не пройдет, оно будет бесплатным! Хо-хо, есть стимулок небольшой!

И вообще, вакуум этих помещений надо начать как-то заполнять, может даже и впрямь выращивать там цветочки-редиску, о чем он так истово мечтал когда-то.

К слову, если уж говорить о тепличке, то есть овощах к столу, то напрашивается разговор и о мясе, то есть подсобном хозяйстве - пищевых отходов море, трактора и прочий сельхозинвентарь простаивают, рабочих рук хоть отбавляй. Правда, дело пока может приостановиться из-за землицы, ее маловато. Про землю, кстати, разговор уже был, с Ментусом, тот предлагал просто выращивать и продавать зерно, тоже сетуя на простой техники. Так вот, тот уверил, что дело должно пойти вприсядочку, землю, оказывается, и отвоевывать не нужно, не отвоевывать, а просто вернуть ее у совхоза, какой помаленьку, потихоньку сподобился ее подсевать для поднятия урожайности на своем основном поле.

  Явление Ментуса произошло с полгода назад. Оставив распахнутыми двери, он ворвался бешеным смерчем в кабинет директора, бубня на ходу песенные слова:

  - Которые любят ходить напролом,

    Которые тучей сидят за столом...- строго осмотрел  изумленных Лыкова с Виктором и объявил громогласно. - Судя по всему, мы с вами должны сработаться, такие, как я, вам позарез нужны, вас просто выручил случай...- Был Ментус невысок, полноват и краснолиц.

  - А нельзя ли, товарищ, вести себя поскромнее?- осведомился Лыков, морщась на громкость его голоса.- Здесь не барахолка и не кабак, где с такой старательностью надо орать тосты.

  - Я не пью, милейший! - уязвленно поджал губы гость, - ни зелена вина, ни медовух игристых, то что шумен и красен лицом, так то с рождения, папа-мама таким изваяли.

  - У нас дети...

  - В курсе дела, прелестные создания, в давке автобуса кто-то дважды плюнул за шиворот, а в карманах пиджака оказалось с поллопаты щебня, зато не оказалось роскошного портмоне из наилучших пород отечественного дермантина, к счастью, с невеликой суммой. Весельчаки, но проворности невысокой, я бы на их месте пристегнул меня пуговицами ширинки к разрезу на юбке близстоящей дамочки.

Но все это косвенные детали... Короче, я мельком осмотрел ваше хозяйство и ужаснулся - запустение по всем швам, никакой профилактики, судари,  живете одними авралами,  где я  раньше был, целовался с кем, кто у вас тут работал до меня, не печально известные всем авось с небосем?..

  В точку ведь бьет, собака! мысленно восхитился Виктор.

  - Займись, Витя,  товарищем, - снова поморщился Лыков, шума он последнее время не выносил вообще, чаще, чем всегда, давало знать о себе шалившее сердце.

  - Мне с пяток толковых ребят, малопьющего слесаря-сантехника, попашем с месячишко-другой и все ваши канализации, системы отопления и прочие водопроводы будут вести себя паиньками...- так говорил Ментус при деловой прогулке по училищу, поминутно отирая пот с лица. - Все мои грядущие подвиги, разумеется, при условии полного доверия, свободы творчества и умеренной финансовой помощи.

 - На тебе сошелся клином белый свет, белый свет,

   И пропал за поворотом белый след, белый след,- пропел он на мотив “яблочка”, осматривая через окно довольно унылый двор. - Уведомляю, достать могу практически все, есть у отрока такие навыки и явки, проблем на этот счет не будет, все обкатано - продул ноздрю и счастья полная ладошка...

Самое главное, мой юный друг, соблюдать технику безопасности, беречь глаза от уколов совести, как говаривал один торговый мыслитель, но заверяю, с законом я всегда в ладах, в малейшем пустяке...

- Высок, высок о ранг у танка!

  Жаль роль его орангутанга! - с классическим подвывом продекламировал он, обращаясь с молитвенно уложенными на груди руками к плакату с изображением современного бронированного чудища, вывешенного еще Виктором у кабинета НВП. - Трохи-трохи балуюсь,- потупился он с нарочитой скромностью, изображая из себя знаменитость на авторском вечере, - но клянусь, для себя, для души, насилую слух только у родных и близких. Смотрел, Васильич, этот раз “Три мушкетера” в отечественной трактовке, этакий танец с сабельками и со многим песенным ором?.. Наверняка, масса кинескопов было расшиблено метанием сапог и шлепанцев в этого вымороченного карикатурного гасконца, а моя разгневанная лира, так та резанула напрямик: “Кинь мат, о граф, на такой кинематограф!”

  - Да ты никак тянешь меня в котельную, мой друг?- удивился Ментус. - Чтобы  я, осмотрев суперархаичное оборудование, установил следующий диагноз - насосы на металлолом, система на две трети завоздушена, потому как вместо общепринятых кранов Маевского у вас везде понатыканы слезливые деревянные чопики, половину труб надо безоговорочно срочно менять. К слову, есть неплохой шанс газификации котельной, так как в полутора километрах от поселка проходит аппендецит  газопровода к совхозу. Газификация нужна и поселку, так что есть возможность удешевить желанный процесс за счет бюджетного кармана.

  - Не надо вести меня и в общественный туалет, демонстрировать заросшие паутиной писсуары, там требуется помощь моих друзей-пожарников, чьи могучие брандспойты могут продавить уже, по всему, окаменевшие пробки. Я предлагаю посетить столовую, тамошняя организация труда мне пришлась по душе, больше того, она меня просто-таки восхитила, я теперь на дню буду сочинять до десятка хвалебных од и прочих мадригалов этому уникальному заведению...

  Ну и хмырь, поразился тогда Виктор, все высмотрел, бывают же люди, и диаметр зрачков, вроде как, тот же, а влазит больше.

  - Кто там шагает правой, ле-еевой, ле-еевой,- стал напевать он на мотив “клен ты мой опавший”, усаживаясь за стол. О супе с рыбными фрикадельками он отозвался сдержанно, в прозе, о гуляше - восхищенно, дважды вызвал его “на бис”. Медсестру, строго расхаживающую по столовой, он нарек “ветеринаршей”, потому как при нем она имела неосторожность дважды назвать ребят скотами.

  - Да, человек, - сказал он, горестно осматривая опустевшую посуду, - а был ведь травой, существом без желаний, а ныне трудись на утробу, дивись на бездонную подлость рта...

  Ментус оказался человеком дела, действовал энергично и целенаправленно, под девизом “удача любит нахрап, беды - наш храп”, и твердо верил, что “сегодня мы босы, а завтра - боссы”. Отопление и канализацию он привел в порядок, в зиму они входили со спокойным сердцем. На одних только этих лаврах можно бы смело почивать и законно валять дурака, но Ментус жадно искал себе работы, деятельности, жизнь била из него ключом. Приятное исключение, когда словесный треск не расходится с делом. А то ведь, как правило, внешний эффект - ширма, за которой скрывается махровая бездеятельность и лень.

   В противовес этому примеру Виктор припомнил другой, как в их городке, неподалеку от людной автобусной остановки проживал один чудак. Раз в неделю, по субботам, он выпивал стакашок-другой винца для раскованности  и вывешивал на забор огромную шкуру медведя, начинал ее старательно чистить-выколачивать. От дела неизменно отвлекали многочисленные любопытные, и он был вынужден живописать с каким смертельным риском удалось добыть ему эту экзотическую штучку. А потом его загоняла домой старуха, какая плевалась и срамила болтуна свистящим шопотом, сетуя, что свои отвагу и сметку не использует на ловле блох, наверняка бы, по две в щепоть ухватывал. Но дело было сделано, владелец шкуры как-то основательно выпрастывался, размякал и смотрел на мир совсем безмятежно и благовейно.

  Виктор перебрал до конца записки, просмотрел мельком, минут за пять, газеты. А это что? Опять уведомление на посылку Поливаровым и Стопарику, так они ведь и в неведении до сих пор, кто им шлет тряпки-сласти ума не приложат.

  Отодвинув почту, он с отвращением глянул на внушительную стопку бумаг на краю стола, дооткладывался, скопил гору. Вот бы поскорее взвалить этот бюрократический труд на плечи машин. Заглянула Лепетова, пожалилась, общежитские и мотоболисты со спортсменами бойкотируют лекцию юриста. Поймав себя на мысли, что обрадовался законной отлучке от постылых бумаг, он пошел помочь собрать аудиторию. Вот тоже одно из узких мест, отметил он, просторный клуб пустует, надо бы сыскать массовика-затейника, хоть чуток подходящего под стандарт того же Ментуса, самостоятельного и кипучего. Ведь чего там, в клубе, можно было только не сделать: и бильярдную, и кегельбан, и настольный теннис, и прочие настольные игры от узаконивания карт до нетленного домино. А дискотека, инструментальный ансамбль, разные кружки от драматического до акробатического, заставить, словом, кишеть это внушительное здание ребятней.

  Сватались двое в массовики по объявлению, но он настоял, чтобы не брали, разве не узришь человека вялого, кого от природы, кого от чрезмерной грамоты. Решили повременить, дождаться достойного профи с живинкой и крошечной сумасшедшинкой.

   Боксеров, десятка полтора ребят, он успел увидеть только издали, с тылу, нырнула цепочка в овраг. Зато почти все общежитские были на футбольном поле, где кипела схватка мотоболистов, точнее, рядом с полем, в роли болельщиков. Там же стоял и юрист-лектор. Виктор отвел его в сторонку и легко договорился, что путевку они ему отметят, у себя же галочку о состоявшемся мероприятии тоже поставят. Юрист согласился, что конкурировать с мотоболом ему не хочется, да и бесполезно, но, мол, зато сочтет для себя полезной данную поездку, так как этот вид спорта видел так близко впервые. 

  Неподалеку пытались завести с толкача карт Смычок с Иттей. Первый восседал за рулем, Иття в роли силового привода, толкать совсем неудобно, машина низка, и потому он то и дело негодующе отпыхивался.

  - Слазь, п-полудурок, хватит, т-теперь я порулю.

  - Витек, еще трошечки, уже ведь схватывалось, это мы пересосали, теперь я продул, должно пойти...

  -А краник кто будет открывать после продувки?- спросил Виктор. - Как тебе не ай-я-яй, Смыков, объявляю тебе наказание - трое суток заточения в камере... внутреннего сгорания.

  - Т-точно, з-закрытый, а я кажилюсь! - Иття выдал шилабон. - А сидит еще, к-как взаправдишный! Слазь, тебе говорят!

  - П-перебьешься,- отрезал Смычок, - разве я такую тушу далеко утолкаю, да с места ведь не строну. Ну, Иттенька, ну рыжман мой коханенький, давай последний разочек спробуем, и я слажу...

  Иття еще раз выдал добродушно шилабон и, отерев взмокший лоб, начал остервенело толкать капризную машинешку. Рулевой расцвел в улыбке и не спешил включать передачу, упиваясь и без того приличным ускорением.

   Подошел Николай Таранов и предложил смотреть игру из окна его комнаты - со второго этажа отличный обзор, тепло, воздух не загазован, тихо, можно разговаривать нормально, не перекрикивая треск мотоциклов. На Антона брат походил очень, такой же чернявый и смуглый, только в плечах пошире, как-то усадистее. Николай чтил штангу, благодаря ему ожил тяжелоатлетический уголок, оснастка там была отличная - зеркала во всю стену, помост, гири, гантели, две штанги... Вес, что одолевал в толчке Николай, казался Виктору немыслимым - сто тридцать кило, почти на сорок больше собственного.

  - Черти,- проворчал Николай, усаживаясь на подоконник, разве цепей напасешься, на таких рывках ускорений работать.

  - Так и норовят лишний раз на дыбки встать, на одном колесе проехаться. Как я вижу, они и муфту-то потихоньку забывают, без нее скоростя перепиннывают.

  - Гоняю злыдней, только толку мало.

  - У-уу, черт, как они сближаются на скорости, аж сердце обмирает, на них глядя. Когда сам за рулем, такое незаметно. Кто это “семерка”? расшустрился-то как неумеренно, Пашка ведь, кажется?

  - Он, злыдень...

  - А что, Никола, а ведь помаленьку, но кое-что уже начинает проглядываться - финтишки небольшие, чувство мяча, аппарата... - Виктор взял с тумбочки модель машины - “Лимузия”, задумка опят, “Скифа” его они забраковали, решили мастерить машину в стиле “ретро”, скопировать облик классического образца спортивный “Мерседес-Бенц К 120-180”. Выбор оправдан и большей простотой изготовления кузова. Виктор завистливо вздохнул и поставил “Лимузию” назад, покосился в окно, на улице дурно взвыли - в ворота вкатился мяч. Счастливый форвард торжествующе потрясал снятым шлемом, тот самый, к слову, Скиппи, кто пополнял фонд мотосекты запчастями с угнанных мотоциклов, тогда все закончилось благополучно - дело замяли.

  За воротами мелькал Вадька с кинокамерой в руках, какую в последнее время из рук не выпускал, подозревали, что он с нею даже спал, ибо зачастил ночевать в общаге. Аппарат шикарный, “Красногорск” с мощным объективом переменного фокусного расстояния, мечта не аппарат. Вадька вписал его тогда в общий список для оснащения фотолаборатории больше шутливо, на авось, почти не надеясь, что такая дорогая - семьсот рубликов! - камера сможет пройти утверждение директором, но она прошла, равно как и другой роскошный агрегат, широкопленочный фотоаппарат “Салют”, а также, отличный, огромный фотоувеличитель “Беларусь”. Вадька млел и грозился с расторопными ассистентами в скором будущем создать часовой фильм “Училищиада”, а стены залепить огромными фото производственных антуражей.

  - Давай чайком побалуемся, Васильич, я замерз что-то, - предложил Николай, - а может, и по стопарику примем с устатку, пшеничной, рабочий день-то давно закончился? Давай, доза гомеопатическая, витаминная, если же на нее уложить копченое сальцо, чеснок и квашенную капусту, исчезает и запах, поверь старому шоферу.

  Виктор поцарапал затылок и согласился, пошел ополаскивать руки. С Николаем общаться ему нравилось - спокойный уверенный в себе парень, вел он себя со всеми ровно и просто, что с ребятами, что со взрослыми. Задумавшись, Виктор прошел в самый конец коридора, и только дернув ручку запертой двери, рассмотрел, что это жилая комната, не туалет. Такая ошибка заставила его тихо рассмеяться, так как вспомнил точно такую же ситуацию, но в студенческие времена.

  Пять лет он прожил в общаге, где туалеты располагались именно в конце коридора, привычка обрелась на уровне рефлекса. Но как-то раз он очутился в общежитии, где планировка была иная, в гостях у девчонок из пединститута. Тогда шло поветрие устанавливать дружбу группами, на брачный коэффициент, вообще-то, это влияло благотворно, нет-нет, да кто-нибудь и спаруется по-серьезному. В красном уголке - о небывалое дело! - он выступил тогда под нажимом друзей с казенным приветственным словом. Еще тогда он, оратор, заметил искренню признательность в голубом сиянии глазищ одного херувима, но девчушки столь юной и хрупкой, что подступать к ней было просто боязно из соображений техники безопасности.

  Со вздохом на судьбу-разлучницу, он, после официального чая, поволок в одну из гостеприимных комнат тяжеленный портфель, где от тесноты рядов бутылки даже не звякали. Судьба же оказалась все-таки благосклоннее, чем он предполагал, и устроила им в этот вечер еще одно свидание. Неосмотрительно бравируя перед девочками стойкостью к смешению водки, пива и грязнокрасного вермута, закусывая эту гремучую смесь для потехи бутербродами с селедкой и сгущенным молоком, он вскоре почувствовал, что возможности переоценил, желудок взбунтовался и решил вывернуться наизнанку. Как можно непринужденнее он выскользнул из комнаты и, наращивая скорость, устремился к туалету. Лишь резервуар раздутых щек да сильный клапан сомкнутых губ отсрочили извержение в коридоре. Одолев последние метры в мощнейшем спурте, он пнул желанную дверь, и фонтан обрел желанную свободу, очень напористый и ослепляющий фонтан секунд на пять, мощный напор создавал  иллюзию, что бьет даже через уши и зрачки, само собой, фонтан неповторимо благоухающий... А проморгавшись, он впитал голубое сияние его мечты, изумленно поднявшей прелестную головку от учебника по эстетике.

  - Знаешь, Васильич,- сказал Николай, поглаживая роскошные усы, - знаешь, есть одна задумка... Антоха этот раз сбагрил свой шлем-”интеграл” одному совхознику, тот счел, что ему крупно повезло, поверил, что не наш, импортный, полсотни выложил да еще обмыть за свой счет приглашал. Мы Антохе уже другой сделали, еще лучше, ты же видел, там делов-то, технология под силу даже пионерам - болванка из пластилина на трехлитровой банке, на ней выклеиваем скорлупу из двух половинок, а на этой скорлупе уже чистовую матрицу, с нее потом хоть сколько колпаков этих выклеивай...

  - Так-так, понял и даже чуток догадываюсь, куда клонишь.

  - А чего тут не догадаться, нам для поддержания техники на рабочем уровне, экипировки нужны деньги, а эти шлемы под загранку мы можем клепать между делом десятками на неделе. Так можно ли узаконить их реализацию?

  - Можно, но не нужно. Да-да, милок, так будет и надежнее и доходнее. В том масштабе, как ты сказал, так и ведите реализацию, на стороне, без лишнего шума, подкопаться тут никому невозможно, это, мол, обмен между товарищами по увлечению, не более того. Заведем же волынку с легализацией, дело враз похоронят. Другое дело некая артель, стабильно выдающая ту или иную продукцию или вершащая некие услуги, тут можно выдавать квитанции, копить и сдавать кассу в бухгалтерию, где, в свою очередь, сделают все накрутки, отчисления и выдадут заработную плату. Но обкорна-ают! но каните-еель! а пробивать-кланяться на уровне облуправления ! Нет-нет, пока лучше все делать нелегально, криминала тут почти нет, только, повторяю, без лишнего шума и все под твоим четким контролем.

  - Больше того, Васильич, у нас много праздных шантрапят, часть из них можно бы запросто прислонить к делу под вывеской тех же кружков декоративно-прикладного искусства, изготовлять, к примеру, чеканку, интарсию, я это ремесло в свое время досконально освоил, дело интересное и пользуется стабильным спросом. Пусть злыдни корпят над изготовлением той или иной поделки, скапливают фонд, а мы потом, бац, выставку-распродажу и сбор новых заказов, а им за реализованное конкретную денежку, многим она не повредит, есть пацанята из таких семеек, где покупка куска мяса - событие, непозволительная роскошь, потому как еду там давно называют не едой, а закусью.

  - Да, конкретное интересное дело.

  - Кстати, Васильич, интарсию сейчас можно делать значительно проще - вместо дерева берется фактурная бумага: и под ясень, и под клен, и под карельскую березу, орудуй только ножницами, а там проклейка, сверху слоя три лачка, шлифовка-полировка, и получается такая конфетка, что в магазине люди за такую дощечку-сувенир с тихой радостью выкладывают до полусотни рубликов. Но сюжетцы, скажу тебе, там давно тотальное убожество, хлеще пальмы с верблюдом ничего не сыщешь. Мы же могли бы делать любой, по заявке клиента, даже делать портреты, копировать с фотографии.

  - У меня есть есть тоже обкатанное ремесло - фотокерамика, неплохо бы передать кому, натаскать... Ладно, пойду, меня ждет еще творческий подвиг - кило деловой макулатуры надо освоить.

  - Да плюнь и разотри, пойдем лучше постучим в волейбольчик, разомнись с часок, как раз до автобуса.

  Виктор рассмеялся и согласился, действительно, сосредоточиться на бумагах ему вряд ли бы удалось. К тому же предложение это совпадало с его установкой - ежедневно, кровь из носу, но устраивать основательную разминку в спортзале, если же это не удавалось, он “опаздывал”  на автобус и четыре километра до трассы одолевал бегом или быстрым шагом - все дневные передряги чудодейственно стравливались избыточным паром. На этот раз, заигравшись, автобус он прозевал действительно.

  - Припоздняешься, Витенька, - неодобрительно покрутила головой Клуша и улыбнулась, - этак и жена другого присмотрит.

  - Не присмо-отрит,- Виктор надел ветровку, шапочку, туфли у него те же кроссовки, пиджак и плащ с кепкой уложил в матерчатый рюкзачок, широкие резиновые лямки плотно притянули его к спине. - Сама-то что, Игнатовна, домой не спешишь, али времени свободного прорва, не знаешь, куда его девать?

  - Было времечко, да осталось с беремечко, - вздохнула Клуша и снова склонилась над вязанием, - я же ключница, мне положено позже всех уходить...

 

  Изумительная эта штука бег, заключал Виктор. Уже через пять минут движения, чувство исполняемой работы проходило, забывалось, наступало блаженство труда мысли, очень глубинной и продуктивной, дерзкой и собранной, зряшной шелухой отлетало все второстепенное и надуманное, думалось только о хорошем и светлом. То и дело снисходило ликование, эйфория от острого и прекрасного мироощущения, хотелось беспричинно заплакать, захохотать или с предельным криком пустится в неведомый танец.

   Он все чаще ловил себя на мысли, что старательно пестует в себе зачатки своей философии, убеждения, что жить надо так, чтобы каждый из прожитых дней был крошечной копией всей твоей жизни, жизни о которой ты мечтаешь, в полном согласии с самим собой, совестью, жить ничего не откладывая на будущее, ибо штука эта, будущее, никому не гарантирована, воевать нужно только за день, час и минуты, лишь тогда при взгляде назад ты увидишь монумент, где пригнаны плотно друг к другу булыжники свершенных дел, не воздушный замок несбыточных мечтаний.

  Виктор глянул на часы - на совхозный автобус должен успеть. Инна теперь громких ссор на его задержки почти не устраивает, в ней что-то надломилось, стала она непривычно задумчивой, рассеяной и мечтательной, делами Виктора не интересовалась. Словом, существовали они довольно отчужденно. Вряд ли теперь, на его взгляд, все может пойти по-старому, также легко и непринужденно...

  Что ж, терпи голова в кости скована, пробормотал он, стискивая зубы, и все-то нам, грешным ветер встречный, во сне счастье, наяву - напастье. Ничего-о, только бы жила становая до сроку не лопнула, а то что-то и спать-то стал со стиснутыми кулаками.

  Побежать ему пришлось быстрее, на пределе сил - к остановке подходил автобус.

  Ун-ника-аально! сипел он, чувствуя, как в расход пошла неуемная дурная силища - ноги яростно вымахивали и мощно отбивали назад землю, с силой широко угребали руки, словно тянули за собой тело, глаза застило слезой, уши заложило шумом ветра.

  И он, недоумок, еще в чем-то сомневается! Да горы вверх тормашками поставлю!..

 Напряженное тело гудело от толчков согласно - поставишь, поставишь, поставишь!

  А сердце в ребра и горло - горы, горы, горы!..

 

  ЧИТАЛКА