ЧИТАЛКА                                                             Б У Р С И Т Е Т

 
   

 

Глава вторая

 

 -  Череда утренних напастей Лыкова - Имитация математики по Гачеву - Поимка Мерцалова-самогонщика - Инфаркт Лыкова -

 

  В этот день, с самого утра Лыков почувствовал себя неважно.

  - Дотянешь,- осуждающе сказала жена, приметив, как он, морщась, массирует грудь, - сыграешь в ящик досрочно со своей вечно неотложной работой. Опять ничего не ешь? Ну правильно, закури, чем не витамины. У-уу, полоумный, а еще в директорах ходит, ничего, оно как докучит, так враз и научит. Никак новое здоровьишко мыслишь выписать Посылторгом взамен изношенного? Чтобы  сегодня же заехал в больницу.

  - Ох! - вскинулся Лыков от неожиданной сердечной иголки.

  - Ну не дубина ли! - запричитала жена. - И он еще на работу собирается!

  - Да не скули ты, ради бога, - косноязычно от морозной таблетки под языком пробормотал он, - заеду, конечно. - Минут десять он походил по двору, окаменелая судорога в груди попустила хватку, рассосалась. Выглянувшая жена велела навестить сына, тоже что-то забюллетенил со вчерашнего дня. Лыков не без удовольствия уселся в захолодавшую кабину “Москвича”, езда за баранкой его всегда целебно умиротворяла.

  Нежданно припомнился нынешний сон, сел он, будто, за руль какой-то необычной машины. Сначала она вела себя безотказно, потом заартачилось рулевое, педали же управления, вся передняя панель придвинулись к нему, стиснули. Скрючившись, он не мог нажать ни газ, ни тормоз, ни переключить скорость, машина своевольно зарыскала по оживленнйой улице, скорость же нарастала. Потом, вдруг, кабина стала наоборот столь просторной, что ноги заболтались в пустоте, только руль продолжать давить в ребра. А навстречу, в лоб уже шел заполняющий собой горизонт могучий “зилок”. Лыкова сковало оцепенение и немота, ужас пророс инеем на коже... Тут он и проснулся мокрый от пота и полузадохшийся.

   Заглянул к сыну и пожалел - пополнил запас отрицательных эмоций. У того плотно забинтована разбитая голова, тихо, но изощренно он клял какого-то Федю, кто его так удачно подставил. Оказывается, данный приятель решил поозорничать с одной бабенкой у себя в гараже, накоротке, в течении часочка, чтобы не волновать по пустякам ее и свою семьи. Предваряя так лакомое запретное соитие, он запер ее и стремглав побежал за выпивкой-закуской, но в темноте и спешке умудрился оступиться и сломал ногу. Случились отзывчивые прохожие, и уже часа через полтора ему оказали в больнице квалифицированную помощь. Еще с часок ушло на срочный вызов друга по телефону, выдача ему наряда и ключей от гаража. Еще с полчаса Лыков-младший искал этот гараж в немалом кооперативном массиве. Запертая же любовница обладала диковенным бешеным темпераментом, в досаде на уже трехчасовое заточение, она подручными средствами тщательно изуродовала Федин “Запорожец”, а едва дверь приоткрылась, обрушила монтировку на голову, по ее разумению, шутника, по воле кого она попала перед мужем в столь неловкое, если не безвыходное положение.

  Рохля! ругался Лыков, продолжив поездку к училищу, как был рохлей в детстве так рохлей и остался. Раздражение усиливала песенка, услышанная утром по радио, слова ее почему-то неотступно толклись в голове, никакой волевой окрик не мог прогнать настырную гостью. “Луна, луна! - приторно стонала певичка, - цветы, цветы!..”. Лыков отплевывался, пытался сосредоточиться на чем-то другом - бесполезно, песенка, словно раскачиваясь на волнах, то отдалялась, то приближалась.

  - Никодим Петрович! - не дав ему даже вылезти из машины, подскочила Лепетова. - Плотникова с восьмой сыскали, в милиции он сейчас, просят прислать представителя...

  - Да погоди ты тарахтеть, дай хоть дойти до кабинета. Сама бы и поехала с Бодей...

  - У него же вчера права отняли, запашок обнаружили.

  - Р-разгильдяй! - помрачнел Лыков и стал мысленно уговаривать себя не волноваться, не принимать подобные пустяки за событие.

  - Возьми вот ключи, езжай на “Москвиче”. Пусть Таранов свозит...

  У входа в здание хохот и гвалт, какой-то разбитной ученичок разыгрывал из себя часового, спрашивал пароль, в руке его поводок, на котором метался ошалевший сиамский кот. Лыков наказал Клуше, о чем-то сюсюкающей с Манюней, кота не пропускать. В коридоре его обогнал парнишка с большущим арбузом под мышкой - в ноябре-то. На несколько секунд он остановился у подоконника, спина сокрыла руки, щелкнули замки “дипломата”, дальше ученик зашагал уже без арбуза. Лыков приоткрыл рот. Оказалось - не арбуз, мастерски раскрашенный шар.

  - Здорово, Гвидон Вислыч, - со вздохом поприветствовал он паучка в верхнем углу кабинета, техничкам было запрещено его трогать, Гвидон здравствовал уже второй год. - Что новенького? Ты не помер там с голодухи? Надо загнать тебе в бредень истоминскую Эмилию, он ее откормил, как борова, на крыло едва-едва поднимается зараза...

  - У вас, Никодим Петрович, видок что-то совсем не того, - неодобрительно покачал головой зашедший Виктор.

  - Ну-ну... как оно все, в целом-то, порядок, крутится машина?- закурил Лыков.

  - Ну вот, опять это курево... Да, вроде как, порядок. Помахаловка только вчера небольшая вышла в клубе у наших с совхозничками, перед кино, на самостийных танцах под чей-то магнитофон. Охамели вконец гости-то, сгрудились в центре вестибюля, постояли так, потряслись, пороготали, потом, шасть в стороны, а на полу парком курится со-олидная роза...

  - Говно! - ахнул Лыков. - Сволочи! Гнать их надо отсюда в три шеи!

  - Но подвесили им этот раз неплохо, сбили гонорок, хорошиловские стрелки пособили, им в удовольствие даже, тренировка живая, не на мешках...

  - Ну конечно, чем не удовольствие... Что это за Плотников?

  - Да бродяжка, месяцами ни в училище, ни дома носа не кажет. Прошлый раз, если помните, его в ботаническом саду  не то в Сочи, не то в Донецке поймали, ну когда они с другом там заночевали, развели костерок и за лебедем стали гоняться, жаркое удумали заделать...

  - А-аа, так это опять он? Знаешь, Виктор, я в больницу сейчас подамся, что-то не на шутку барахлит моторишко, клапана, по всему, перегорели, кольца залегли,- он, словно спохватившись, с остервенением раздавил в пепельнице папиросу, чуть подумал, скомкал и швырнул в урну только что начатую пачку “Волны”.

  - Давно бы так, - одобрил Виктор.

  - Ни покурить, ни выпить, от баб отвернись, вспорхну скоро ангелом... Алло, да-да, слушаю, Лыков на проводе... Так, хорошо... Ладно, без сомнения, все понял, милости просим... Всего доброго...- раздраженно бросил трубку. - Свет клином, что ли, сошелся на нашем училище - вчера управление известило, что едут проверять военно-патриотическую работу облвоенкомат с комсомольцами, сегодня эти... гороно, тоже комиссия... эх, жизнь-портянка,- похлопал себя по карману и тоскливо глянул на урну.

  - Я что заглянул-то, Никодим Петрович, забрезжила ведь одна кандидатура на худрука, паренек из боевых, порох, два года назад окончил культпросвет, семейный, есть ребенок. В общем, требуется квартира и заработок не менее полуторы сотен.

  - Так что требуется от меня?

  - Разрешение спаровать комнатушки.

  - Пожалуйста.

  - Ту законсервированную половину ставки плотника, его жене, его помощнице.

  - Пожалуйста.

  - Хо-хо, да еще по кружковой линии им чуток накрутим! - ликующе потер ладони Виктор.

  - Никодим Петрович,- бессильно облокотилась на косяк вошедшая медсестра, - у Хрюкина на уроке ученик голову о батарею проломил, кровь никак не могу остановить. Где ваша машина? Его срочно нужно в больницу...

  - Да отправил я уже машину в милицию... Иди, разберись,- кивнул он Виктору, - посади кого-нибудь из мастеров на “Кубанец”...- Все вышли, и Лыков, воровато поглядывая на дверь, переложил из урны в стол скомканную пачку папирос, выбрал целую и с наслаждением закурил. Постукивая костылями, в кабинет буквально ворвалась Шорина.

  - Ну  до каких пор у Хрюкина на уроках ученики будут безнадзорными, Никодим Петрович?! Что это еще за привилегии прощелыге? Почему его нельзя выгнать в три шеи, с треском, с волчьим билетом, показательно и в назидание прочим прощелыгам? Его и некоторых других, того же Лебедева?!.

  Лыков успокоил ее с большим трудом, пообещал, что совсем скоро все по естеству своему встанет на свои места, непременно встанет, только не надо делать эмоциональных опрометчивых шагов.

  - Наваждение какое-то, день только начался и нате вам...- забормотала снова возникшая в дверях медсестра. - Вьюнник ногу ломом пробил...- Позади нее толкались несколько возбужденных учеников, сумбурно всем объясняя, как все произошло, что ударил от души, “аж, хрустнуло”. Лыков с облегчением заметил в окно, что возвращается “Москвич”.

  - Сейчас, сейчас отправим,- успокоил он медсестру.

  - Луна, луна-аа, цветы, цветы-ы...- намурлыкивал под нос вошедший Ментус на мотив величавой песни “Урал, Урал...”. - Никодим Петрович, подыскал ведь я вариант обмена - два наших “газика”-развалюшки на автобус, ЛиАЗ, он даже на ходу, “Птицепром” охмуряю. Так что начинаем бумажную карусельку, о брат! нам сметану, им - обрат. Подмахните для разминки вот этот договор.

  - Неплохо, я не против... У вас какой-то ремешок свисает из кармана, чуть ли не до колен, - показал глазами Лыков.

  - А-аа,- Ментус вытянул намордник с поводком, скрутил его поплотнее и засунул назад, - это для самообороны от нервных, только кто на меня ощерится, обхамить намерится, я достаю его и предлагаю надеть, оченно дажиньки помогает. Ну  заодно и для собачки пригождается кой-когда, собачка у меня клад, умница, безо всякой дрессуры, как только приспичит по-большому, сразу к дверям и скок на площадку  этажом выше. Соседи, само собой, в экстазе, посулили на днях шкуру снять, с меня, разумеется...

  - А видал, Никодим Петрович, Санжуру из двенадцатой группы со сломанной рукой ходит?.. Во, а дело было так, насел он с другом на одного мужика темной ноченькой - курева негодник зажилил, а хват оказался еще тот, р-раз какой-то приемчик джиуджинсовый и у нашего агрессора рука хрупнула. И сказал тогда хват вещие слова, я, мол, изломал, я и отремонтирую. И впрямь, он гипс и накладывал, хирург-травматолог оказался... Ну  ладно, я пошел, обрадую птицепромовского тузика по телефону...- заметив недоумение Лыкова на такое определение, пояснил, - тузиками я зову всех замов тузов...

   Засмотрелся Лыков в окно задумчиво, под порывами ветра кланялись ему подобострастно два тополя, словно умоляли пустить обогреться. И братишки вроде, в одно время посаженные, а совсем разные выросли, один - крепыш, и лист-то у него распускается раньше, а облетает позже, и крона сочнее и гуще, и ствол куда толще; второй же совсем худосочный, мало в нем жизни, может кусок почвы такой попался каменистый или солонцовый, может недуг какой мучает, а может характером вялый и дохлый. Нет в природе даже пары деревьев одинаковых, вздохнул он, у каждого свой облик, своя судьба, как и у людей. Он решил немного пройтись по училищу, развеяться в ожидании возвращения “Москвича”.

  В коридорах царила сонная тишина, блестели только что притертые дежурными, влажные полы. Проходя мимо кабинета математики, насторожился, из-за двери доносилось потужливое пыхтение и однообразная повторяемая фраза:”А я говорю, выйди...”.

  Лыков рывком распахнул дверь. Упершись в косяки, блаженно улыбаясь, лицом к нему стоял довольно крупный парнишка, в спину которого безуспешно толкался преподаватель. Остальные ученики не слишком щедро оделяя сценку вниманием, занимались своими делами - кто задумчиво расхаживал по классу, кто дремал, некоторые читали, четверо перекидывались в картишки...

  - Не пойму, что это - урок или какой-то балаган?- громко осведомился директор. Ученики метнулись за столы, топот, грохот сдвигаемых стульев, пронзительно мяукнула придавленная кошка. Преподаватель потупился виновато, не зная куда приткнуть замеленные трясущиеся руки, парень же, по инерции, все так же улыбался. - Ты что себе, подонок, позволяешь?- зловещим шопотом спросил у него Лыков. - Да ты нетрезв! - отшатнулся он изумленно, уловив густой запах спиртного. - Ко мне в кабинет, живо! ..

  Преподаватель математики Гачев работал первый год, приехал по распределению после университета. Характер у него на редкость мягкий, уступчивый, что клад для молодой жены, но не подарок для педагога в профтехучилище. Он не умел говорить на повышенных тонах, ругаться, и пацаны быстро сели ему на шею, превратив серьезные уроки отличного специалиста в постоянный дешевенький театр. Как только не склоняли молодого специалиста на педсоветах, Гачев на все нападки виновато улыбался, со всеми обвинениями соглашался, обещал приложить все усилия на свое исправление, и все шло по-старому. Дело даже доходило до того, что распоряжением директора на уроках математики дежурили жандармами мастера, но стойкий саботаж последних на лишнюю работу свел на нет такую инициативу. Тогда сам Гачев пустился в другую крайность, стал развлекать мальчишек, чтобы как-то скоротать тягостное время урока. Он показывал им фокусы, загадывал и сам разгадывал шарады и головоломки, выразительным голосом читал анекдоты и детективы, разрешал играть в шахматы, шашки и карты, становясь на это время чутким стражем, в нужный момент он уже стоял у доски, щедро исписанной невиданными для бурсаков иероглифами формул, малоискуусно создавал иллюзию хода нормального урока.

  Многие же из учащихся были поразительно невежественны в математике, могли под диктовку проверяющего написать не “икс в квадрате” двумя соответствующими символами, а прописью с непременными орфографическими ошибками или заключить сам символ в геометрический квадрат. Да что там говорить, ту же таблицу умножения многие из них на добрых две трети не знали, то ли перезабыли за иными более интересными делами, то ли не далась строптивая изначально.

  - Ну что же, сынок, - поудобнее устроился в своем кресле Лыков, - будем на этот раз, наверно, прощаться.

  “Сынок” снисходительно усмехнулся, уж ему-то, второкурснику, данную сказочку можно было и не рассказывать в который круг.

  - Как стоишь, сопляк?- побагровел Лыков.  - Я тебе посмеюсь, ты забудешь, как это делается навсегда! - судорожным движением он распустил узел галстука. - Хватит, кончилось мое терпение, ты будешь одним из первых, кого я проучу так показательно, так, что ты...- Лыков стал рыться в ящике стола в поисках целой папиросы. - За полтора года обучения государство потратило на тебя около двух тысяч рублей. Я сегодня же подписываю приказ о твоем отчислении и передаю справку в прокуратуру, а там народный суд удержит с твоего папы всю эту сумму плюс щедрые судебные издержки, что около трех тысяч в кучке...

  У парня удлинилось лицо. Лыков, прикуривая, спрятал в ладонях улыбку.

  - Какие еще три тысячи?!.

  - А такие... Нам наконец-то разрешили вас прижучивать по-настоящему, дали вот этот финансовый кнутик, а то мы все вас пряничками потчевали, да по головке поглаживали - ну  деточка, ну будь хорошим мальчиком, ну не режь ты ночами насмерть дядей с тетями, не обворовывай квартиры, не пей водку гранеными стаканами... Теперь с вами, ухарями, другой разговор пойдет, короткий. А не сможешь уплатить, заставим принудительно отработать, есть у нас, слава богу, такие заведения, там с дисциплиной ажур, все обкатано... Так где ты выпил, стервец, уже ранним утром? Как довел до такого состояния преподавателя? Да тебе, засранец, с этим человеком в одном помещении-то можно разрешать бывать только за плату, таких как он умниц в области единицы, в окружении таких дремучих болванов он умудряется писать диссертацию и вскоре ее, безо всякого сомнения, с блеском защитит, его уже зовут назад в университет преподавать студентам, а вы отворачиваете свои рыла. Чего вам еще надо, как вы осмеливаетесь еще издеваться над такими людьми?!

  - Да я... да это у меня еще со вчерашнего, Никодим Петрович, со свадьбы...

  - Не ври! свежачок голимый, аж сюда, с пяти метров воняет!

  - Ну стопочку утром втер, это было, мать настояла, чтобы головой не мучался, да пивка бутылочку ухватил на автовокзале...

  - И хватило наглости идти в таком виде на занятия? Дальше, дальше... Правда только смягчит твою участь.

  - Наглости... А пропуск без уважительной причины? Я в форточку хотел посмолить, а Гачев в кипиш. Я всегда с похмелья курю помногу, - пожаловался ученик. - терпежу просто не хватает, как курить охота...

  - “С похмелья курю помногу”...- схватился за голову Лыков, да с кем я, в конце-то концов, разговариваю, иждивентишко ты сопливый!  куда смотрят твои родители, почему снабжают деньгами на курево и пиво, неужели не ругают за это?

  - А за что ругать-то,- степенно отвечал паренек, - я в отца, выпивши, спокойный, никуда не лезу, не задираюсь, как некоторые шизики, а курю так давно, в открытую, года два уже, прямо дома, вместе с батей.

  - Сколько тебе лет?

  - Шестнадцать.

  Лыков внимательно осмотрел ученика и пришел к выводу, что Лыков-одногодок смотрелся бы куда проигрышнее, помельче, замухрышнее. Курил и пил я тогда, конечно, уже вовсю, мысленно хмыкнул он, потому как вкалывал уже три года, считался заправским мужиком, а спустя год ушел вдогонку за отцом воевать. Но вслух пришлось сказать иное, надо, из тактико-педагогических соображений.

  - Да я в твои годы и на нюх-то всего этого зелья не знал, о куске хлеба мечтал лишнем. А у тебя сейчас, наверно, кроме баб в голове и нет ни черта! В общем так, завтра, к утру, сюда с родителями, будем договариваться, или через суд лучше удержать, или пусть родители сами потихоньку выплатят.

  - Может клятву дать, что, мол, в последний раз?

  - Нет, не надо никаких клятв, я еще сегодня же поговорю с участковым, пусть составит акт и оштрафует червонцев на пять за хулиганство в общественном месте в нетрезвом виде. Да-да, представь себе, мой ангел, класс это тоже общественное место. Все ты свободен, как жаворонок...

  Прием этот с мнимым удержанием денег за обучение, конечно же, нереальный шантажирующий трюк, какой себе изредка позволял Лыков. Как правило, нарушителей дисциплины такой поворот дела прилично шокировал, их родителей еще пуще. Дело даже доходило до оперативной воспитательной работы иным папой прямо здесь в кабинете, когда подручными средствами. когда голыми руками в зависимости от объема торса и бицепсов. Затем стороны будто бы вступали в некую тайную сделку, запрещенную законом, договаривались, в виде редчайшего исключения дело повернуть вспять, но все в строжайшей-строжайшей тайне, иначе директору бы грозили крупные неприятности, вплоть до суда. Такой обет молчания пока никем не нарушался, а дисциплина у нарушителя заметно улучшалась.

  На самом же деле, директор не то что удержать деньги, да просто выгнать из училища явного лоботряса не имел никакого права. Право было одно, правдами и неправдами удерживать близ себя до армии или тюрьмы. С год назад он отдал вгорячах документы одному шалопаю, так до сих пор ему, Лыкову, отрыгивается такое своеволие - где его только бедолагу не склоняли, как расписавшегося в бессилии руководителя, и в облуправлении, и в гороно, и в исполкоме.

  - Иди, я тебе сказал, - обратился как можно суровее к ученику, все еще мнущемуся у дверей. - Иди на все четыре стороны, не будет тебе пощады...

  Тот продолжал стоять, звучно цокал зубами, выгрызая заусеницы.

  - Никодим Петрович, а куда платить эти деньги?- спросил он тихо. - Давайте, я сам, без лишнего шума уплачу и уйду, только суды не привлекайте и участкового. Есть у меня на книжке тыщонки полторы, старики накидали на мотцик с люлькой, да перезайму немного. Так куда платить? Я завтра принесу деньги.

  - Чего болтаешь?- растерялся Лыков. - Ты несовершеннолетний, то есть... В общем, я сказал, с ро-ди-те-ля-ми, понятно, это их деньги.

  - Да мои деньги, они не будут против, чего они мне враги. Потерплю пока без мотцика. Вообще-то, они и сами мне уже сколько талдычат, бросай ты, Санька, эту вшивую бурсу, что промашечка вышла, и чего, мол, три года кряду штаны тереть, а то, мол, ты в лоботряса уже прямо на глазах превращаешься, иди лучше на шоферские курсы...

  - Пошел прочь, я сказал, тебя что выталкивать врукопашную?- Лыков снова почувствовал неприятное теснение в груди и поморщился. - Уходи, Саша...

  Ученик тихо притворил за собой дверь, и Лыков стал свертывать из бумаги мудштук для поломанной папиросы, закурил и снова болезненно поморщился.

- Во, даже тебя, Гвидоша, такая постановка вопроса возмутила, чего спустился-то, заступиться за меня хотел? А-аа, весточку плохую вещуешь. Может, хватит на сегодня? а то как худое, так охапками, доброе, так щепоточками...

  Зашел Виктор, заметно возбужденный и несколько растерянный.

  - Вы что сегодня, сговорились ухайдакать меня, что ли?- криво усмехнулся Лыков, потирая грудь.

  - Сказано, благими намерениями дорога в ад вымощена, - Виктор встал к окну, что-то высматривая на улице, - настрополил я этот раз участкового, чтобы сыскал всенепременно тайных поставщиков спиртного, он и расстарался, выследил. И кто бы вы думали? Бабуся Щиголиха с ее карбидной настойкой? Как бы не так - господин Мерцалов! Только что был понятым при обыске его дома. Мамочки! я думал, он меня зарежет, столько восторга источало его лико, как узнал, что я - инициатор данного мероприятия. На Анну Михаловну так жутко было смотреть. Я уж, грешным делом, покаялся, струхнул, пошел вроде как на попятную, стал уговаривать участкового притормозить дело, разберемся, мол, своими силами, только куда там, маховик закрутился. Изъяли изящный аппарат, девять литров самогона, был и спирт, две трехлитровки. Мастера говорят, что с полгода назад и Анна Михаловна изредка не брезговала подхарчиться на реализации продукта...

  - Позор! А кого из покупателей прихватили?

  - Лебедева, он и выложил все, как на духу, от чистого сердца, что, как известно, дает неплохую скостку, отсекает вариант соучастия.

  - Боже, позор-то какой! Нет, вы меня сегодня доконаете, я так и не уеду в больницу! Сходи, Витя, узнай, вернулся ли “Москвич”... Выводы давай будем делать через денек-другой, пусть отклокочет, не по горячке...

  Истомин ушел, и Лыков снова принялся за сооружение очередного мудштука для поломанной папиросы, головой при этом удрученно покручивал. Дверь скрипнула, и втерся чрезмерно запущенного вида парнишка, объяснил, что Плотников, с восьмой, стал довольно бесцеремонно осматривать кабинет.

  - Зайди к Истомину, кабинет напротив, я занят, - замахал на него рукой Лыков, - он сейчас вернется...- Паренек равнодушно пожал плечами, мне, мол, все равно, и также бесшумно вышел.

   Лыков приладил обломок в мудштук, еще раз тщательно его обмусолил и потянулся за спичками, лежавшими на краю стола, дотронулся до них да так и остался в столь неловком положении не в силах шевельнуться и совершить даже малейший вдох. Сердце, словно стакан от крутого кипятка, треснуло пронзительной болью, малейшее движение боль эту многократно множило. Казалось, в трещины эти, как во время паводка вода в нестойкую плотину, устремилась вся его кровь, напористо и необратимо пробивая себе новый путь. Сердце чуть посопротивлялось и сдалось, уступило - бесшумным взрывом на глаза плеснуло мраком. Последнее, что успел сделать Лыков, так это придавить кнопку звонка на изнанке крышки стола...

 

   ЧИТАЛКА