ЧИТАЛКА                                                               Б У Р С И Т Е Т

   

 

Глава третья

 

- Привычная грязь Мерцалова - Праведный и закономерный бунт Лепетовой - Клуша снимает  личину – Лечебная терапия по Ментусу - Муки ревности -

 

  Инфаркт Лыкова, как думал Виктор позже, словно послужил сигналом к старту  иных напастей и неурядиц, начала которые Лепетова.

  В совершеннейшем тупике Анна Михаловна почувствовала себя еще  до этого злополучного дня с ликвидацией очага самогоноварения у них на дому. Дела ее упрямо шли наперекосяк, все валилось из рук, она даже говорить-то стала какими-то неуверенными куцыми предложениями с частым мычанием, да что там - ходила с оступками на ровном месте. Что со мной? то и дело спрашивала она себя, искренне опасаясь за свое душевное здоровье и чистоту рассудка.

  Ей казалось, что ни один из обращаемых на нее взглядов не лишен усмешливой многозначительности и презрительной снисходительности. Что со мной?.. Она все чаще запиралась в кабинете и оцепеневала за столом, стиснув голову в ладонях. Но даже в одиночестве толком сосредоточиться не удавалось, мысли неумолимо разбредались и не могли отстояться в четкое, зримое решение - так что же делать дальше? куда приведет ее этот хаотичный и заполошенный путь, требующий предельного труда?

  И все же решение это, пусть пассивно, но она ждала, верила интуитивно, что такое напряжение не бесконечно, естественная и долгожданная концовка близка, придет обязательно. Но, действительно, во имя чего вся эта суета? недоумевала она, ведь нет от нее даже малейшей крохи удовлетворения.

  День разоблачения очага самогоноварения не явился для нее чрезвычайным потрясением, какое поставило все с ног на голову, нет, просто день этот лишний раз заставил ее взглянуть отстраненно на себя и ужаснуться - она ли это?!. усомниться в который раз, а надо ли так жить и дальше?

   Мерцалов же ничуть не растерялся, уверял ее, что данная неудача им даже полезна, так как они зажирели, захрясли и потому утратили элементарную осторожность. Этот небольшой щелчок по носу их  должен отрезвить, сделать более собранными и неуязвимыми.

  И вот наступил очередной, будничный день, с множеством забот, полный тревог и предчувствий, ожидание очередных нагоняев, разносов, очередная суматошная гонка в каком-то лабиринте. Что со мной? поминутно массировала она виски прибаливающей головы. Не хворость ли какая подкралась, породила в душе это неодолимое смятение, утрату власти над собой даже в пустяковых ситуациях?..

  А дела не стояли на месте, дела сплетались в причудливые картинки, не отпускали от себя ни на шаг, по-всегдашнему угнетая количеством, беспорядочностью,  трудностью исполнения.

    На четыре совет профилактики, а родителей учеников  мастера так и не вызвали, да и она закрутилась,  забыла... Так и не могут дождаться своей очереди три отчета: в облуправление, горком партии и гороно... К инспектору по делам несовершеннолетних, конечно, уже не вырваться...  Что делать с Кузнецовым? Документы на него из спецшколы вернули с рядом поправок... Сильнейший понос у теленка, выпойки с лекарствами что-то не помогают... Опять молоко на сепараторе перепустить не успела...

   Уже часам к одиннадцати она почувствовала себя окончательно выжатой, заперлась в кабинете и оцепенела за столом, пытаясь хоть маленько привести мысли в порядок. Только что встретилась с Бутыль Сельповной, та не преминула прилюдно выразить восхищение, признание конкурентам, сказала, что ходатайствует перед своим начальством о выделение им грамоты и переходящего вымпела за их доблестный труд. Отошла от нее, приметила двух мальчишек, курящих прямо в здании училища, подкралась, а один так и головы не повернул, лениво так, досасывая бычок, осведомился на ее охотничий скачок и “Ага! попались!”, не вольтанулась ли  случаем она, Анка, или паров самогонки с утра уже надышалась. Вот так, “вольтанулась”, “Анка”, чем ни обращение детей к любимому педагогу. Она не сдержала слез.

  А на карнизе захлебывались томными стонами голуби. Как похожи эти интонации на лепет счастливой матери у колыбели младенца - улю-люуу, улю-лю-ушеньки, кроха моя ненаглядная!.. Посюсюкать бы вот так ей сейчас со своим малышом, размечталась она, глядишь и отступили бы вся эта взъерошенность нутра и растормошенность мыслей, все глянулось бы враз нарочитым и пустяковым. А он, ее крошечка, угнездился бы на ее теплой руке, припал к груди, требовательно причмокивая губенками, да посматривал блаженно в ее глаза, лицо, небушко для него пока единственное, родное и самое желанное. Она же, чувствуя это, обрела бы такую силу и ясность духа, что все дела бы вершила играючи и получала при этом желанное удовлетворение, ибо все что она бы ни делала, делалось бы для ее кровиночки. Анна Михаловна расплакалась еще сильнее и почувствовала некоторое облегчение.

   Совет профилактики затянулся, домой она вернулась лишь на минут десять раньше Мерцалова и с ходу принялась за растопку печи, так как в доме основательно нахолодало. Он хмуро снял пальто, набросил на плечи полушубок, умостившись на диване, стал просматривать свежие газеты.

  - Чтой-то, ты, Аннуленочек, - начал он при этом язвительно выговаривать, - и варева-то путнего вторую неделю организовать не можешь, никак вошла в преступный сговор с моим гастритом? -  Налил стакан кипятка и стал шумно потягивать, зябко вороша плечами, уже немо укоряя за холод.

  - Так, Гавриил...- отвлеклась она было от плиты, куда мостила большую кастрюлю с мешанкой из отрубей и картошки для свиней.

  - Нехорошо так, милая, - глянул он как можно укоризненнее и не сдержал полупрезрительной улыбки - вправляя под платок волосы и утирая отсыревающий нос, она перемазала лицо сажей. - Молоко так уже трехлитровками скисает, просепарировать ей его, видите ли, некогда, дневная дойка так и не вытанцовывается... Ты смотри, что делают гады!- сокрушенно крутнул он головой. - Три мяча закатали на выезде! ох, и сильны бродяги! - снова отвлекся на кипяток. - Свиней она перевела на полуголодный паек, одноразовое питание, теленок тает на глазах - выпойки с лекарством от случая к случаю, как попадя... Не влюбилась ли ты случаем, дорогуша?..

  Лепетова в ответ лишь усерднее загрохотала крышками кастрюлей, и он процедил вполголоса:

  - Корр-рова.. Но я-то, милая, что меня касаемо, хоть и разрываюсь на части, а делаю. Кормов полные лари, на базаре торчу только я, ты же у нас голубокровая - брезгуешь. Сепаратор ей взял электрический, дойка полумеханическая, только бы и дерзать, выходить на рубеж трехтысячниц, ой! тьфу-тьфу-тьфу! заговорился, доклад чертов в мозги врезался...- Попалась интересная заметка, он вчитался и продолжал совсем уже бесцветным голосом.

- Подохнет теленок - башку отверну... Энтузиазмом она, видите ли, прониклась, экстазом общественно-полезного труда. Да тебе дурака валять, сам бог велел...

Ох, и воруют ребятки, ну дают! - крякнул он восхищенно и отрешенно глянул в потолок, - вот это, я понимаю, масштабы!.. А надымила-то как, Анка, поугорать еще нам только не хватало! Плесни-ка, милаша, кипяточку, вкусный-то какой он у тебя нынче удался, питательный.

  - Но, Гавриил, ведь холодильник полон продуктов...

  - Так вот, запомни, все неудержимые порывы в своей бурсе - прису-ушить! Отношение к домашнему очагу - пере-есмотреть! Лыков в больнице осел надолго, а этого сопатого охмурять, извилин много не требуется. Кстати, ему, радости очей моих, Витюшеньке, этот опрометчивый шаг уже довольно скоро будет отрыгаться редькою, наметочки у меня кой-какие уже есть.

  - Но, Гавриил!..

  - Молчать! Помалкивай, Аннуленочек, тетеря ты заполошенная, не могла она, видите ли, упредить готовящийся удар, оказывается ведь, этот глистогон и секрета-то большого изо всего этого не делал, в бурсе об этом знали все кроме тебя. Ну, ничего, долг платежом красен, за мной не заржавеет...- Мерцалов снова на некоторое время сосредоточился на чтении. - Во!.. и у меня ведь что-то похожее было, - разулыбался он. - Только я не в кино, а в оперный театр ходил.

Наловит мне пацан один по спецзаказу блох, штук сто за трояк, в баночку из-под диафильма, и я туда, в театр. Зрители там, ой да ну, культура, интеллигентность из них просто вопиет, ангелочки с небес спланировали, не меньше. Так вот, незадолго до начала, я намеренно сажусь не на свое место, но в партер, самое ихнее элитное место, нагнусь, вроде как, туфелек перешнуровать, а сам баночку у ножки кресла умощу на полу да и открою. И на свой балкон, с биноклем. Ох, и спектакли были, такие спектакли! С любой трагедии я уходил с надорванным животиком - потеха !..

  Лепетова, переводя дух и разминая затекшую поясницу, прислушалась и стала всматриваться в Мерцалова с нарастающим вдруг удивлением.

  - Потеха... М-да, развеселая у тебя жизнь пойдет, Витюха... не обессудь уж, по твоей ведь настойчивой  заявке... Но тебя, милая, этот бумеранг не заденет, не тревожься, заряд узконаправленный... М-да, чего уставилась-то, как баран на новые ворота?- он подозрительно оглядел Лепетову, в облике ее проглянуло что-то непривычное, но что именно, лень было обмозговывать. - Да я это, Гаврик твой, партнер и соратник мужеского пола...- он снова углубился в чтение.

  Лепетова же совершенно окаменела, высверливая его изумленным взглядом - в беспорядочное до этого варево ее мыслей вошла какая-то система, хрупкая пока и прозрачная, пришла сама, исподволь, как она и ожидала. Анна Михаловна боялась шевельнуться, с трепетом молила бога, чтобы ничто не спугнуло эту систему, дало ей возможность окрепнуть, налиться плотью для полнейшего осязания и пользования. Челюсть у нее приотпала, тело подалось вперед, смотрела она уже пронзительно и строго, сердце же расходилось так, что пульс можно было легко считать по вздрагивающим предметам, находящимся в поле ее бокового зрения.

  - Закрой рот,- посоветовал Мерцалов и потянулся.

  - Подо-онок,- еле слышно сказала она.

  - А?- протирал он глаза после смачного зевка.

  - Подо-онок!.. да ведь ты, Гавриил, подонок, каких мало! - она вздернула брови на такое собственное открытие и покрутила головой. - Ну почему раньше-то я этого упрямо не замечала?..

  - Чего-чего?!- привстал Мерцалов.

  - Редчайший подонок! - повторила она уже совсем громко, словно для запоминания. - Выродок!..- Хаос мыслей наконец-то стихал, система упрочнилась и выдала определение, часть ответа на поедом евшие ее вопросы.

  - Чего-оо?! - с нарастающим раздражением переспросил Мерцалов и саркастически хмыкнул, осматривая ее глуповатое, испачканное сажей лицо. - Ты чего ноздришками-то трепещешь, Анечка? вытри морду...

  - Ты в кого меня превратил, Гавриил?! - заломила она руки. - Ты же совершенно втоптал меня в грязь, но ведь я тоже человек, зачем ты так со мной? Так во имя чего я стала такой затурканной и получокнутой, посмешищем для всех, во имя чего, ответь мне?- она прижала стиснутые кулаки к груди и помолчала, овладевая танцующими губами. - Во имя мерзостей ближним? во имя денег? Гипноз какой-то да и только. О дура! марионетка! я сама-то давно перестала себя уважать, что уж тут говорить об остальных!..Подо-оонок!..

  Мерцалов вскочил и не особо сильно хлыстнул ее по щеке.

  - Остынь, у тебя истерика, Анка, остынь, а то еще трёкнешься ненароком...

  - Не-на-ви-жу! - безумно выкатила на него глаза Лепетова, от пощечины она даже не отпрянула. - Я не боюсь тебя больше, Гавриил, я поняла, ты - трус, ты гораздо трусливее меня, бабы, ты - поганка, Гавриил, от тебя надо прятать хороших людей, или наоборот...

  - Во, дает, во, разговорилась, давай-давай, режь правду-матку, обличай негодяя!

  - Я  все сказала, Гавриил, я ухожу от тебя и очень жалею, что не сделала этого значительно раньше... Пусти! - стряхнула она его руку и, наспех одевшись, выскочила из дому.

   Мерцалов ошеломленно постоял с минуту, снова набросил на плечи полушубок и присел на диван. Происшедшее было слишком неожиданным и быстротечным, бессловесная, безропотная Анка и вдруг какой-то бунт! в привычные границы такое никак не вписывалось, уж ее-то, мешком напуганную, он за три года изучил досконально. Скорее всего, нервишки пошли вразнос, заключил он удрученно, перегрелась на службе. Хлопотная, конечно, у нее должность, что там говорить, преподавателем куда спокойнее. Надо пойти ей навстречу, решил он со вздохом, разрешить ей уйти из этих замов, она, вообще-то, эти же деньги может заработать небольшой перечиткой. Взяв карандашик, он прикинул на газетке, сколько для этого нужно еще добрать часов. Выходило не столь уж и много.

  А заскок знатный, фыркнул он усмешливо, пантера да и только. Впрочем, какая еще пантера с ее изяществом гибкой фигуры, корро-ова! процедил он как можно убийственнее и смачнее, симментальская корова-рекордистка! Завтра ведь в ноженьки рухнешь, жвачное, нетопырь линзоокий, шпала в корсете! Я тебе покажу - “подонок”! до гробовой доски  не проикаешься, ты меня еще плохо знаешь! он снова взял в руки газету. И-иишь, выкатила она бельма, и с чего бы? сегодня как раз он ничего особенного ей и не говорил...

  Сосредоточиться на чтении не удавалось. В душе ворохнулась тревога, чувство какой-то близкой опасности, беды. Изощренные ругательства в адрес ослушницы больше облегчения не приносили. Зашипела на плите вода, запахло подгоревшей мешанкой. Он раздраженно отпихнул канючившую у ноги кошку и пошел убирать кастрюли с огня. Со двора донеслось мычание недоенной коровы, визг голодных поросят, взбрехивание пса.

  Мерцалов вернулся на диван и, презрительно улыбаясь, стал представлять ползующую у ног Анку. Кто же тебя подберет, дуреха, как не я, с мудрой снисходительностью покачал он головой и погладил ее по широкой спине, кто позарится на такое добро... Ворохнувшаяся до этого тревога некоторое время не подавала признаков жизни, но вдруг снова вернулась еще более мощной волной, благодушие его размыло, откуда-то с живота пыхнуло в руки-ноги слабостью и совсем тоскливо заныло сердце, осозналось четко и зримо - а ведь не воротится теперь Анка, по-серьезному ушла, насовсем.

 

   Лепетова прибежала в кабинет к Виктору и объявила от двери, что работать с завтрашнего дня не будет, если не отпустят без отработки, плевать, уйдет по статье, но ни в поселке, ни в училище ни за что не останется, ни на минуту. Чуть позже, умывшись холодной водой, успокоившись, выдала сумбурную исповедь. Не без изумления Виктор узнал, что Мерцалов - приемный сын Клуши. Точнее, по документам, она ему тетка, но так получилось, что в войну муж и два сына у нее погибли, а вскоре, умерла вдовая младшая сестра. Перебралась она тогда в ее дом да и взялась за воспитание пятилетнего в то время мальчонки. Отучился Гавриил, женился, и года через полтора перебралась Клуша в общежитие, да так и прожила там без малого двадцать лет, без дела ни денечка не сидела, то дворничиха, то кастелянша, то сторожиха... Даже нынче, в свои семьдесят девять, умудрялась работать и строчить без остановки пуховые платки.

   С Гавриилом же тогда тропки разошлись из-за ее причуды, странной довольно и кое-кем даже называемой болезнью - деньги она свои прожигала на чужих ребятишек, обездоленных и судьбой обиженных. Мерцалова же такая блажь попоросту бесила, ну и попрекнул как-то дармовым углом да хлебушком, на машину как-раз начал скапливать, каждую копейку старался на учете держать.

Да-да, покивала Анна Михаловна Виктору, и по сей день старуха своей причуды не оставила, все потаенные посылки организует. Затем потаенные, что не все ведь, даже совсем нищие, при виде дармового куска про свое достоинство человеческое могут забыть, его, кусок этот, еще подать надо умеючи, не унижая.

Лепетова же ей и помогала, добывала сведения о каких-нибудь дальних родственниках, чтобы обратный адрес был хоть чуток убедительным, правдоподобным, но не столь доступным для проверки. Она же, Лепетова, тайком от сожителя своего сурового, с центрального почтампа города посылки в поселок и посылала.

   Виктор слушал ее рассказ и досадовал на собственную слепоту, проникался все большим уважением к бабусе, такой щедрой на собственное душевное тепло. Какими все-таки разными могут быть люди, на одной и той же грядке вырастают в обнимку полезный овощ и повитель. Сколько характеров... Слушая ее, он гнул гибкий позвоночник настольной лампы, отмечая, что даже столь скупым средством как эта железка, можно выразить ее осанкой множество характеров - чванливый, развязный, подобострастный, убогий...

  Вскоре Лепетова ушла ночевать в общежитие, Виктор тоже стал собираться домой, непроизвольно и часто вздыхая на услышанное. И ведь довольно сносная заготовка человека была в свое время этот Мерцалов, а вот прижилась как-то в нем эта премудрая тактика - смотреть, вроде вдоль, делать же поперек. Недавно при виде его лица, у Виктора пришло на ум неожиданное сравнение, что улыбка у Гавриила гнойная, стал прибрасывать истоки и кое-что прояснилось - лицо-то у него круглое, чуть красноватое, кожа натянута до поблескивания, губки же тонкие, маленькие, как шрамик из-под болячки, так вот и напросилось сходство с нарывом, так и готовым лопнуть в уже опробированном месте.

  Эх, Анна Михаловна, Анна Михаловна, снова вздохнул он, знала бы ты, голубушка, как саднит душонка у самого утешителя, в роли которого он только что выступил. С неделю как уехала в дом отдыха Инна, сухо оповестив его всего лишь за день до отбытия, все также походя и отчужденно. Он тоже сумел разыграть равнодушие, кивнул молча, даже позевнул, валяй, мол, тебе виднее. А уехала женушка, душа-то и засаднила, захныкала и рассопливилась. Домой можно бы и не ехать, переночевать здесь, да в почтовом ящике могло лежать ее письмо.

   Захотелось увидеть Клушу, ноги сами понесли к общежитию. Воспитательница у входа взволнованно оповестила - обжегся Иття, весь поселок обежали в поисках гусиного сала. Обжег-то, шельма, место пределикатное. Почистив ацетоном заляпанные в краске брюки, Иття слил грязную жидкость в унитаз, на каковой тут же уселся, закурил и бросил под себя спичку - на огненном смерче его даже чуть приподняло. Смычок успокаивал девчаток, что если и сварились яйца то не вкрутую, всмятку.

  Пожалилась еще воспитательница на то, что мальчишки достали где-то листовки, где написано: “Товарищ! Трудись самозабвенно, с полной отдачей сил !” и теперь приклеивают их где ни попадя, в туалете, в столовой, над койками девочек...

  - Опять до дому так еще и не добрался,- проворчала Клуша,- совсем ты у меня, Витенька, разбаловался, вижу, послаб что-то твой тыл. Садись, чайком попотчую.

  - А ведь я тебя вычислил Лукерья Игнатовна,- как можно многозначительнее прищурился на нее Виктор, - так это ты, тимуровка, оказывается, пацанам посылки присылаешь?

  - Да что ты говоришь?- всплеснула она руками. - Экий  удалой, гнешь - не паришь, ломаешь - не тужишь ! - усмехнулась пренебрежительно, - да, почитай, все знают, окромя ребятишек, полпоселка уже давно у виска палец крутит...

  - Ну ты даешь... сразила меня наповал.

  - Да уж такая ухватистая, промеж пальцев и то все вязнет.

  - И не жалко денег-то, не задарма ведь даются, да в твои-то годы?

  - Жалко, тех что на корку хлеба, остальных - нет. А работать мне не в тягость, сызмальства приучена. Отберут ежель работу-то, не проживу и недели, враз помру. Пей, сынок, чаек-то, пей,- она пододвинула к нему вазочку с вареньем, литровую банку с медом, смотрела ласково, со всегдашней едва приметной улыбкой. - Нет человеку, Витенька, слаще радости на радость у ближнего своего. И нет тут никаких секретов, не нами все это установлено, так душа, если она здоровая, у всех и должна быть устроена. А если не так, то хвор человек, мучается, мечется, гибнет. Разве хуже себе своими руками можно наказание удумать, ад ведь кромешный, не где-то там и когда-то, а здесь и в сей миг. Разве Гаврику сейчас легко, корчится ведь глупенький, но по гордости-невежеству полешко за полешком в костер под собой подкидывает, жа-алко паренька, ох и жалко... но не спасти, ожесточился, ослеплен бесами...

  - И Аннушку жалко, славная бабенка, только совсем слабая, да и не тому плетню молится, бесхребетная. Как начнем с ней бывало мозговать, какие гостинцы взять мальцам, она давай слезьми уливаться, так нельзя, дело надо знать свое и делать, а не плакать. Вот ты теперь и будешь мне пособлять, Витенька, взамен ее... чего медку-то совсем не берешь, стесняешься, с лугового разнотравья медок, пользительный, от ста хвороб...- Ведя разговор, Клуша, как всегда вязала, пальцы сами, без контроля глаз, вели привычную пляску, очередная шаль была уже вполовину готова. Виктор, сколько ни напрягал память, но вспомнить эти темноватые руки с глянцевитой  высохшей кожей без работы не мог.

  - Да-а, помощничек ты мой дорогой, - потянула она пряжу с клубка со вздохом, - не заживусь вот только я, вряд ли с годок протяну, ноги со дня на день должны отказать вчистую, не помереть бы раньше весны, надо бы чтоб землю расковало...

  - Все-то ты знаешь, Игнатовна, не мы ей ведь, она нам сроки устанавливает, придет, не спросит.

  - Это кому как, - усмехнулась Клуша, - вам так, нам эдак...

  Виктор хмыкнул и помассировал щеку, в последнее время, в самых неожиданных местах кожу покалывали стайки иголок, плавно всплывающих изнутри, пригладишь - проходит.

  - Ты что-то похудел, Витенька, за последнее время, видно, забегался. Нельзя хвататься за все сразу, ломай метлу по прутику, надо прежде всего ясно постановить себе, что хочешь, не молиться, когда на уме двоится. Вижу, потерянный ты какой-то, недоуменный, может, кукушка обкуковала натощак?

  - Не-е, только сытого вороны обкаркивают.

  - Тяжеленько тебе без директора-то будет, да еще вот и Аннушка уходит. Распалась тройка, потянешь ли один, без пристяжных?

  - Да есть, оказывается, добрые помощнички...- Он рассказал Клуше, как позвонил с угрозыска уже знакомый ему Стерлигов и, давясь от смеха, поведал, что бдительные граждане привели, точнее, приволокли другого подвыпившего гражданина. Объяснили, что это всесоюзно разыскиваемый преступник. И впрямь, на щите висела листовка с фотографией и детальным описанием данного человека, но листовка оказалась искусной подделкой. Задержанным же оказался Лебедев.

  - Мальчишки, кому же еще быть, - заключила Клуша, - недолюбливают они этого боровка с бабьим телом.

  - Ну чо балдеешь, чо балдеешь-то?- послышался в коридоре громкий мужской голос. Виктор переглянулся с Клушей понимающе - муж воспитательницы, изредка помогал жене вести воспитательный процесс, как правило, в легком поддатии, что позволял себе только после рабочего дня. Он - шофер хлебовозки, ежегодно выкармливает около десятка свиней на крошках с буханок, сметливый, чтобы крошки было больше, груженный ездил исключительно по кочкам, быстро разгонялся и резко тормозил - к вечеру крошки набиралось до мешка.

  В “Москвич” к нему подсел вынырнувший из темноты Ментус. Не так давно оказалось, что этот хрыч, кому уже перевалило за пятьдесят, в училище пришел из амурных соображений, в поселке у него зазноба лет тридцати пяти, вдовушка, взрослая дочь которой уже училась в техникуме. Сладко ешь, горько отрыгается, вскоре, до жены дошло о сути ненормированного рабочего дня супруга и его участившихся командировках. Само собой, скандал, выволочка, но вскоре все пошло как шло, материальное взяло верх над моралью, а именно - для семьи он незаменимый добытчик провианта и прочего добра, при таком даре даже такие слабости оказались простительны.

  - Ты что-то пасмурен, мой друг,- говорил Ментус, уютно разваливаясь на сиденье, - обзавестись таким настроением легче всего, только расслабься на минутку и готово - хмарь повылазит со всех щелей, обволокет, упакует и вышлет на свалку бесценной бандеролью...

 - Слышь, Витя, вздремнул я сейчас после щец у телевизора, и такая интересная статейка приснилась, а я без очков. Проснулся, надел побыстрее, задремал, так сниться стали не те, скучные, про экономную экономику...

  - Вот ты объясни мне, Витя, как понимать, “новенькая с иголочки машина”, как сказали по телевизору, или - “...у Ирака было выведено из строя полсотни солдат”, ну, что за событие, вышли да и зайдут...

  - Ой, лукавишь, дядя, - рассмеялся Виктор.

  - Ты сегодня проезжал, мой юный друг, мимо Дома быта?

  - А как же.

  - Что на фасаде соседнего здания начертано, какая реклама?

  - М-мм, по всему, что-то о духах и одеколоне... точно-точно, потому как поутру там всегда мужики кучкуются, похмелку организуют.

  - Поразительная зрительная память ! Так вот, там написано!..- Ментус продекламировал с выражением: - “Галантерея - трико аж  парфюмерия”, вот как может опошлить столь изящный предмет отсутствие всего одной буковки “т” в слове “трикотаж”, которой, кстати, нет вот уже второй месяц...

 Луна-луна-аа, цветы-цветы-ыы...- замурлыкал он на мотив романса “Гори-гори, моя звезда”, однако уже на втором предложении из-за незнания слов замычал и умолк.

  Машина выбралась на трассу, и Виктор накинул газу.

  - Все дело в пасте, а не в пасти,- пробормотал Ментус,- так сегодня мне заявил Моисеич, на мое замечание, что улыбаться ему в общественном транспорте противопоказано, так как свет, отраженный от его легированных зубов, совершенно слепит окружающих, но что опаснее всего, водителей встречных машин. И впрямь, все дело оказалось в пасте, пасте Гойя, какой он доводит свои лемеха до зеркального блеска...

  Потом, Ментус изложил Виктору идею создания молочно-товарной фермы с цехом переработки, где поставщики молока женщины. Наверняка, заключил он, творог, сыр, мороженное из этого сырья пользовалось бы сверхповышенным спросом, польза потребителям колоссальная, а женщинам, поставщикам молока, так еще больше, так как вековым опытом доказано, что длительное кормление грудью, то есть дойка, омолаживает мать, крепит ее здоровье, а главное отпадает потребность в абортах...

  Продолжая так неумолчно сыпать разными байками, он изредка внимательно и настороженно взглядывал в слушателя, чутко оценивая его реакцию. Виктор нашел в нем сходство с художником, поглощенным работой, мазок, мазок, оценка издали, подбор краски, снова мазок... Ах ты старый паяц, растроганно подумал он, выходит, помогаешь мне разогнать подмеченную тобой хмарь. Из умиления такому открытию, он подвез его к самому подъезду.

  - Никогда не вешай носа, друг мой ситцевый,- похлопал его по плечу Ментус на прощанье, - даже если кой-когда жнешь лебеду вместо ржи. Работай как работаешь, дело не жаба, не квакнет, но скажется...

 

  С замиранием сердца Виктор заглянул в почтовый ящик, но письма не было. Тварь!.. грохнул он кулаком в ящик и с опаской покосился на двери квартир - поздно, люди отдыхают. Бесчувственная, хладнокровная тварь! не черкнуть пару строк, не позвонить, сообщив, что добралалсь, мол, устроилась нормально, думай теперь черт знает что. А может некогда стало - стартовала насыщенная развлекательная программа, несть числа ликующим поклонникам.

  Он провертелся без сна на кровати часа три, уснул, но тут же проснулся с совершенно ясной головой. Что это еще за явление? недоуменно вытаращился он в темноту, что за фокус? Больше чем странно, как подтолкнул кто-то, уведомил, что спать в эту минуту невозможно, потому как вершится нечто для для него сверхважное, такое... Боже! пронзила его догадка, да ведь именно в эти минуты она мне и з м е н я е т !.. Ну конечно же, конечно, самое удобное время для падение бастионов невинности, но сохранение порядочности при разумной конспиративности . Да-да, я чувствую это нутром! застонал он, знаю, что это должно было непременно произойти в отместку за его подлость, созреть именно к этому времени. Все точно, заметался он по комнате, стискивая кулаки и мыча от бессилия, это вещий глас, это возмездие, летальный исход, когда, по словам Ментуса, отлетаешь из обоймы отстрелянный. О тва--арь! р-разорвал бы в клочки, растер в порошок, как она, стерва, верно и больно бьет!.. Скорее бы уж светало, да убежать на работу, он тоскливо покосился на еще темное окно. Надо постараться уснуть, решил он, иначе весь день буду, как с жестокого похмелья.

   Виктор лег и стал шопотом проговаривать неотложные дела на завтра, чувствуя, что так легче перестроить общее направление хода мыслей, отвлечься от ревностных мук. Вспомнил Клушино - только тогда в душе все придет в абсолютное согласие и равновесие, утвердится тихое ликование от упоения жизнью, когда сможешь сказать окружающим вслух самое сокровенное, не испытывая при этом ни малейшего стыда, ни неловкости. Увы-увы, это ему пока недоступно. Эх, Инна-Иннушка, и что я, болван, наделал!..

   Вскоре он почувствовал, что голова чуть отяжелела, сон приближался, продолжил как можно внятнее проговаривать кое-какие из наметок, сосредотачивался на чем-нибудь памятном и веселом, так представил, как бегал без штанов обожженный Иття, как его смазывали гусиным салом, как брали рецидивиста-Лебедева...

  Остаток ночи ему снились многочисленные краткие сны с непременным участием в них его Иннушки, картинки довольно простые, буднично незамысловатые, когда даже миловались и то с небольшим налетом обыденности. Но вся эта простота уже стала  для него недоступным сокровищем, порождала тоску невозвратности. Странный перевертыш, уже в который раз дивился он, мечта переполюсуется в прошлое. Воспаряя временами  над снами в явь, он искренне досадывал  даже на столь кратковременную отлучку от любимой, стремился назад, в сон, но детали его тут же забывались, таяли, оставалось лишь облачко щемящей грусти.

 

 

 ЧИТАЛКА