ЧИТАЛКА                                                                 Б У Р С И Т Е Т

   

 

Глава четвертая

 

- Лимузия будет микроавтобусом - Мучения Пашки достигают пика - Пашка убивает отца - Юрка подает надежды в боксе - Неожиданная встреча с Амарантовым - Сыч на нарах -

 

   Афишку на стенд “Их разыскивает милиция” опята не выклеивали - некогда, нашлись последователи. Вариант ретро-”Лимузии” был ими забракован, воссияла новая звезда - микроавтобус, предельно простой в изготовлении, транспортирующий до десятка голов. Последнее особенно обольстило мотоболистов, ведь подходила пора меряться силенками на стороне. Мастерская же клуба интересной техники - К И Т а - выросла почти в три раза за счет пристроя. На стапеля для сооружения новой “Лимузии” уже возлегло днище, отрезанное от кузова списанной “неотложки”. Мастерская быстро заполнилась железками, было здесь всегда шумно и многолюдно.

  - Т-ты - б-болван,- ласково гладил по спине Смычка Иття, - т-ты - шизя, в-варить дюраль электросваркой нельзя...- Смычок отнимал и прикладывал отломленный от детали кусочек. Подошел Антон, повертел удрученно железку в руках и досадливо зашвырнул ее в угол.

  - Я тебе что велел делать, змей капроновый?- он отвесил ему легкую затрещину. - Когда начнешь скрести днище? Чего лезешь, середа, наперед четверга?

  - Ну шо, ну шо ты, Антон, я и тукнул-то совсем слабэнько,- блудливая мордочка Смычка завиноватилась довольно правдиво.

  - Слабэ-энько, где теперь эту крышку искать, вредитель? Смотри мне, сунешься еще раз, куда не просят, пойдешь отсюда юзом... у-уу, синявка, иди к печке, отогрейся, да сопли вытри, а то полная пазуха набежала.

  - А-аа,- воспрянул покаянный и размашисто провел под носом, - в-вот какие у моего деда были усы! - промокая же руку, протянул ее вдоль бедра, - в-вот какая сабля ! - подмигнул Итте уже совсем лихо, - казаче мой дед був ще тот, да-а, тараторочка?.. - Угревшись чуток у буржуйки, предложил с нарочитой подобострастностью. - Антошенька, голубок мой коханенький, давай я тоби для устранения взволнованности чувств анекдотец стравлю свэжэнький.

  - Вот прокуда, - усмехнулся Антон.

  - Летит стая ржавых напильников, один стал отставать, снижаться...

  Дверь резко распахнулась, и возник Ментус, звучно топающий заснеженными ботинками.

  - Кто у вас сегодня дежурным, мотоболячки?- строго оглядел он помещение. - Шалавков? Благодарю за службу, курсант Шалавков, небосвод образцово чист, солнышко надраено так, что глазам больно...

  Шалавков, длинный и нескладный парень, самую малость застенчиво ухмыльнулся, он и сам котировался шутником, мог, к примеру, выйти из лесопосадок, под окна набирающей ход электричке, в чем мама родила, для конспирации нахлобучив на голову ведро.

  - Товарищ Антон, - козырнул Ментус, - докладываю обстановку на фронтах, стеклоткань и полтора пуда эпоксидки добыто, можно забрать уже послезавтра, как пройдет оплата, у локомотивщиков...- Окружающие восторженно зааплодировали, Антон в знак восхищения стал комкать в горсти колючий подбородок - добытые материалы позволяли начинать выклейку кузова Лимузии. - Мешает?- сочувственно дотронулся до щетины пальцем Ментус, - экое жнивье.

  - А куда денешься-то, - хмыкнул Антон, косясь на него настороженно, - кабы я один мучался.

  - Есть возможность разжиться одним препаратиком... втер разков пять, и личико, как у младенца.

  - Да ну-у...

  - Ей-бо, только есть один недостаток - волос не уничтожается, а переполюсуется, начинает расти в другую сторону, в рот, надо то и дело обкусывать...

  - Эй ты, крутишь гайки, я - болты, чего такой смурной нынче?- приобнял он Пашку. - Что, дело не клеится, чем занят-то?

  - Да по монтажу, где посижу, где полежу,- криво усмехнулся тот, настроение у него и впрямь было совсем неважнецкое,  вернее, тошнее не придумать, даже возня в мастерской, общение с друзьями не могли совсем отвлечь от мрачных мыслей - все папулька старался, чтобы домочадцы не заскучали.

  - А вы не сможете достать вот такую железочку? - Смычок протянул Ментусу загубленную крышку. - Пошукайте где-нэбудь, может посчастливится.

  - Тэ-экс,- осмотрел тот деталь,- сфотографировано, записываем имя... но не обещаю абсолютно, хоть и полным полна коробочка, есть и ситец и парша, там куда вострюсь. Может синтезатор шума нужен, преобразовывает рокот дизеля и матершинные песни в полонез Огинского?

  - На том же складе, где и препаратик от щетины?- уточнил Смычок.

  - О-оо, юноша, ты проницателен настолько, что впору бы тебя назвать чтецом мыслей, если только твердо знать - до конца ли ты усвоил алфавит.

  - Шалавков! - неожиданно рявкнул Ментус. - Я на две трети снимаю с тебя объявленную благодарность, я вспомнил, что два дня назад видел тебя на остановке совсем в кривошапно-шатунном состоянии, смотри мне, шашист полусреднего веса, доиграешься!..

  - Есть, есть грешок у дяденьки, - кивнул Антон, - хоть и дело знает туго, вот посмотрите, что он смастырил, сам, по чертежу, тютелька в тютельку, - Антон продемонстрировал деталь довольно сложной конфигурации.

- И-иишь ты, - уважительно всмотрелся Ментус, - глаз - алмаз, а ведь и не приметишь, что искусственный. Но все равно, окунать нос в рюмку с таких лет, да при таком видном деле надо прекратить категорически...

  - Так и не растешь? - потрепал он за шею Смычка, - ни вжирь, ни, слава богу, вглупь. Жуй все, что мягче кирпича, будешь, как я...- отпыхиваясь, он направился к выходу.

  - Гражданин Ментус! - окликнул Смычок. - У вас задница вся белая.

  - Да-а,- извернулся тот, стараясь рассмотреть, где отряхнуть.

  - Ну что вы, разве сквозь пальто и штаны рассмотришь...

  Пашка не сдержал улыбки, глядя, как неуклюжий Ментус предпринял погоню за вертким мальцом.

   Но углубившись в работу, снова стал то и дело вздыхать, тупик, совершенный тупик в их семье - отец пил беспробудно. Если раньше его хоть как-то дисциплинировала работа, то теперь, с выходом на пенсию по инвалидности утратила силу и эта узда. Ладно бы еще, если напиваясь, приходил домой отсыпаться и помалкивал виноватый, куда там, издевательства над матерью стали еще изощреннее, еще чаще он стал пускать в ход свои поганые кулаки, точнее, остатки от них, култышки.

  Если раньше ему надо было как-то изобретать придирки, то теперь все стало гораздо проще - он пострадавший кормилец. И теперь он жаждал мщения, его прямо-таки зациклило на этом, загипнотизировало, пьяный он только и досадовал на культяпки, как препятствие настоящей кровавой расправе с заговорщиками.

  Пашка умолял мать уйти от него пока не поздно, снять где-нибудь квартиру, даже уехать, лишь бы не видеть этой постылой, ненавистной рожи. Она вздыхала, согласно, понимающе кивала, а отмолчавшись с полчасика, начинала припоминать, какой все-таки еще вчера ее Илья был хороший человек - умница, работяга, красавец... Тупик! Пашка плевался и подвывал от бессилия, ему-то ведь так и не посчастливилось запомнить ни единого мгновения из столь отрадного, прекрасного, так отдающего фантастикой прошлого, это было давно, до него. Да хоть бы и наскреб он один-другой эпизод, так разве этого было бы достаточно, что оправдать его нынешние пристрастия и замашки. Оставить же мать один на один с этим тираном Пашка уже и не помышлял, хотя и грозил ей изредка это сделать.

  Что интересно, тяжелая травма черепа, больница, словно оздоровили Илью Афанасьевича, сделав ему лечебную паузу в другой пожизненной хвори, систематическом пьянстве, он отъелся, тело его налилось весом и силой, совладать теперь с ним врукопашную стало значительно труднее. Он не наскакивал пока на сына, но Пашке казалось, что делалось это затем, чтобы  выждав, нанести удар еще более сокрушительнее и безотказнее, и удар этот был не за горами.

  На днях, в отчаянной попытке поправить дело, он попытался поговорить с ним начистоту, воззвать к его совести, для чего ранним утром перехватил его при отходе из дому почти трезвого.

  - Ну папка, ну родненький, ну что же ты с нами делаешь?! за что так мучишь?!.- взмолился он, вставая на его пути, молитвенно прижимая трясущиеся руки к груди, не в силах справиться с танцующими губами и застившими глаза слезами. Отец не ожидал такого хода, столь откровенного, в лоб, вопроса от давно почужевшего сына, давно поглядывающего на него затравленным волчонком. “Папка”, да еще “родненький”, он растерялся, озадаченно пошуршал огрызком пальца в щетинистой брови, смущенно пошарил взглядом по полу, пробормотал даже что-то вроде, да и мне, мол, самому все это изрядно надоело, не мешало бы подлечиться... пока бормотал бессвязно, видно, подсобрался, опамятовался и в считанные секунды перелицевался - глянул совсем колюче, настороженно, спросил, уже явно сетуя на минутную слабость, кривясь презрительно, так что, мол, тогда-то не добили или сочли, что уже готов, а я - вот он, сам еще кое-кого угрохаю...

  После этого в бредовые монологи отца добавились новые темы касательно судеб потомства, он явно утверждался в убеждении, что большинство выродков надо уничтожать еще в раннем младенчестве, пока не налились ядом их жала. Для пущей убедительности он даже оперировал примерами о мудрой дальновидности некоторых родителей. С некоторыми случаями Пашка был знаком и без помощи отца, эти умопомрачительные трагедии были в свое время на слуху у всего города.

  Так одна мама, к примеру, в воспитательном порыве убила сына скалкой за утерянную сдачу с трояка после покупки хлеба. Сдача же обнаружилась за подкладкой курточки, куда провалилась в дырку кармана...

  Другая мамаша была противницей столь грубого насилия, это чудовище как-то вечером прогулялась с четырехлетней дочуркой в недалекую рощу и, вроде, нечаянно, по рассеянности, ее там забыла, не забыв, крепко примотать проволокой к березе, мороз же тогда трещал крещенский. Не вписывалась дочурка-то в интерьер, какой пожелал видеть очередной мамин сожитель...

   Пашка перестал нормально спать, нес постоянную, сторожкую вахту, просыпаясь при первом же звуке, коих отец исторгал предостаточно. Засыпал он теперь все чаще с бутылкой под подушкой, похмелялся по вольному графику, не карауля спасительный рассвет как некоторые. После похмелки же негромко беседовал с собой и прочими, ему одному заметными окружающими, перекусывал, громыхая посудой, расхаживал по кухне,  двору, забредал и в горницу, организовать внеурочный небольшой кордебалетик.

  На днях, где-то чуть за полночь, он привычно покхекал-побулькал и надолго вышел во двор. Пашка успел задремать, карауля его возвращение, замелькали мозаикой сны какого-то фантасто-мультикового уклона - вот он, будто бы, огромная гусеница, двигается задом-наперед, волоча за собой гигантскую, не по туловищу голову, даже самую малость приподнять ее у него не хватало сил. А вот, он - железная заготовка необычной формы, голову его укрепляют в тисы, и  чья-то ручища начинает мерной закручивать винт, череп затрещал, мозг пронзили болезненные стрелы... От сильной боли он и проснулся - в виски ввернулись буравчики, глазами не пошевельнуть.

  Превозмогая болезненное эхо от каждой из произносимых букв, он окликнул мать. Та отозвалась не сразу, встала и сразу упала на четвереньки. Еще бы с полчаса, как постановил врач неотложки, и они угорели. Вьюшка трубы оказалась задвинутой. Отец подозрения от себя с кривой ухмылкой отверг, сказав, что сам ощутил тоже что и они, но счел это за похмельный недуг и оттого надолго ушел на свежий воздух, как следует растоптаться. Мать со всегдашней испуганностью, уверила, что это она закрыла трубу, что она это четко помнит. Но  Пашка вынес заключение - это дело рук отца, только его спланированная и продуманная попытка сквитаться с ними по-настоящему.

  Нутро свое Пашка в последнее время стал сравнивать с какой-то арфой, чьи струны были натянуты до предела, постоянно самостоятельно гудели от  перенапряжения, кашляни рядом как следует, испугай, и они с облегчением полопаются... Ах, если бы папуля тогда окочурился, неотвязно преследовала его мечта, или стал полоумным, и его упрятали в психушку, или поскорее влип в какую-нибудь уголовную историю, и ему впаяли лет десять. Неплохо бы также было дать заявку некоему дяде, наемному убийце, существуй такое бюро добрых услуг при том же быткомбинате, тогда бы он, Пашка, ни за какой ценой не постоял, добыл нужную сумму.  Или вырасти бы в геркулеса, как тот же Николай Таранов, и в горячий момент играючи отшибить папе потроха, после чего вышвырнуть через ворота на середку улицы...

  Даже в мечтах теперь Пашка не допускал положительного варианта, чтобы этот алкаш исправился, преобразился в нормального человека, и начался бы новый, полный умиления этап их совместной жизни. Нет-нет! только не это, только разлука, надолго, на всю жизнь! Если раньше его раскованное воображение, пресыщенное расправой с деспотичным родителем, могло еще пускать ростки жалости и сострадания, и Пашка снимал его окровавленного с дыбы, оставлял шанс на выживание, то теперь ростки эти привяли, надежно и безвозвратно, настолько он возненавидел отца, искренне, глубоко, страстно.

  - Закругляйся помаленьку, через полчаса ужин и домой, - на плечо Пашки легла тяжелая рука Антона. - Ну чего ты совсем задохлел, а, змей капроновый?.. Давай, зажмем его в угол трезвого и припугнем  как следует, объявим жесткое условие, при первом же выступлении на вас с матерью, мы его тебя, мол, грохаем и надежно прячем, искать тебя серьезно никто не станет...

   Пашка поднял на друга благодарные, но полные безисходной тоски глаза.

  - Я его боюсь, Антох... его ничем не проймешь, это какая-то бешеная собака, никакие слова до него уже не доходят...

  - Ну  приходите тогда с матерью ночевать к нам...Да давай еще разок перебултыхнем ему головенку, никто не подумает, на четвереньках ведь то и дело ходит, роняется... Поторчит в больничке, вы отдохнете...

  - Боюсь... я думаю, он все наши ходы просчитал, врасплох его не застать, у него сейчас один маяк - отомстить  как следует...

  - Да брось ты, “врасплох не застать”, это ты уже лишку придумал, а то я не вижу этого мстителя во всей красе, и как только пидр не умудряется задремать на проезжей части, влезть под колеса какому-нибудь МАЗу...

  - Боюсь...

  - Пашка, смотри! - выскочил из-за спины Смычок, сделал страшные круглые глаза, раздул щеки и с шумом дунул вверх. Пашка с Антоном изумленно переглянулись - крупный шар лампы закачался маятником. Смычок приосанился, поглаживая якобы могутную грудь. Подошел к Шалавкову, постучал пальцем в согбенную над тисами спину.

  - Шлю-уха-аай, това-аарищ! - пропел он как можно суровее. Тот разогнулся не без раздражения, но тоже открыл рот, после пассов Смычка и указания на качающуюся лампу. Видя, что неразыгранных больше нет, фокусник приостановил лампу рейкой, что и делал, оказывается, до этого.

  - А ты слышал, Пань, свежую новость, Сыча-то повязали... видно грабанул кого-нибудь тварина, по старой привычке, или за старое отрыгнулось, - Антон зло сплюнул, - так и надо шакалу.

  - Н-да, хорошенькая отрыжка, - подергал себя за ухо Пашка.

   Они зашли за Вадькой в общежитие, где прочно обосновалась его кинофотостудия. В коридоре, на спор какой-то первокурсник шел на руках в сопровождении галдящих болельщиков. Нужное расстояние он прошагал и теперь принимал поздравления.

  - Батюшки, делов-то, - скривился Антон пренебрежительно и подмигнул Пашке, - ты вот задницей потолок достать попробуй...

  Ребята умолкли, усваивая задачу, потом зашумели, выдвигая варианты. Антон уточнил условия, ничем не пользоваться. Публика зацарапала затылки и вынесла коллективное решение, что сделать это невозможно. Антон возразил, что можно. Ударили по рукам - с проигравшей стороны одиннадцать рубликов, сообразно количеству голов. Пашка быстро разулся, разделся и, упираясь босыми ступнями в одну стену, ладонями - в другую, очень медленно, но верно залез под потолок и тщательно пошоркал задом о побелку. Публика взвыла в досаде.

  Вадьку они еле оторвали от монтажного столика, где он выклеивал-стыковал с помощниками многочисленные куски будущего фильма.

  Вся эта суета несколько отвлекла Пашку от мрачных мыслей, но стоило ему остаться одному, зашагав по темной улице к дому, как на душе совсем поплохело, его захлестнула жгучая, до слез зависть к друзьям, многочисленным семьям, где сейчас спокойно, доброжелательно и взаимно заинтересованно близкие люди делятся впечатлениями минувшего дня, неторопко настраиваются на основательный отдых, посягнуть на который никому не дано. Боже! как это все буднично и просто для них, и недосягаемо для него.

  Погода же, после похвалы Ментуса, основательно испортилась - поднялся сильный порывистый ветер, швыряющий липкие снежинки в лицо, на мрачном небосводе сноровистые тучи точили хищное узкое лезвие месяца.

  Струны той арфы в душе снова надсадно и басовито, проводами в крепкий мороз, напруженно загудели. Нет, я не выдержу, трясуче и глубоко вздохнул Пашка, я вконец измотался и смертельно устал, надо что-то предпринять, упредить отца, кто явно готовит очередную губительную пакость. Ахнуть в голову из самопала и убежать из дому. Ведь это враг, все родственное из него давно вытравилось, и дает же бог столько здоровья такому подонку, так пить и практически ничем не болеть. Зато мать уже дошла до ручки, иссохла, прожелтела, в гроб краше кладут. Ну когда все-таки этому придет конец, неужели нет в этом мире некоего всесильного, способного прекратить эту пытку.

  Испустив очередной вздох, Пашка отстраненно подумал, что вздыхают люди так часто, видно, затем, чтобы проветрить душу от угара. Неожиданно, до мельчайших подробностей ему припомнился нынешний сон, вызвавший у него мистическую страшливость, интуитивное убеждение, что на подходе какая-то грандиозная пакость, какая поставит и без того их шаткое с матерью состояние с ног на голову.

  А приснились ему дед с бабусей, покойнички, будто толклись они на кухонке своей избенки, голышом, тела синевато-белые, дряблые, толклись рядом с корытом, ополаскивали кого-то третьего, тоже голого, но он спиной, не узнать, судя по гладкой упругой коже, еще не старый. Все это Пашка будто бы видел  из сенец в щелку приоткрытой двери. А у человека в корыте с каждым пролитым на него ковшом воды вяла и ссыхалась кожа, дед с бабусей переглядывались удовлетворенно и поливали того еще усерднее. Обкупываемый полуобернулся и Пашка ахнул - отец, вернее, отдаленная его тень, настолько он постарел и подряхлел. Тут дверь широко распахнулась, и дед радушно распростер объятия любимому внуку. Преодолевая сильную брезгливость, Пашка обнялся с трупно холодным телом и троекратно приложился губами к склизкому рту. Но ясно-голубые глаза деда ввергли его в оторопь, это были глаза юноши, пытливые, энергичные и по-всегдашнему смешливые неунывные глаза. Да-да, дед завораживающе смеялся, приглашал внука присоединиться. Он нагнулся к корыту, черпнул оттуда ополоски и стал умываться. Когда он отнял ладони от лица, Пашка снова ахнул - морщинистая кожа деда стала ежесекундно преображаться, наливаться жизненной силой, выравниваться и светлеть. Дед стал умывать и Пашку, покосившись же на корыто, тот затрепетал от ужаса, отца там уже не было, там шевелилось что-то студенистое и судомойчатое, совсем-совсем немного, с полведра. Бабуся тоже зачерпнула из корыта ладошками и, воссияв радостью, тянулась к его лицу, помочь деду... Тут Пашка и проснулся. Дед отца почему-то всегда ненавидел, даже проклял принародно, умер, не дав прощения, не подпустив к себе.

   Пашка переступил порог дома, и к горлу катнула тошнотная волна, что родилась от злости и бессилия одновременно - все, как всегда, без перемен, едва не возя носом в тарелке, сидел за столом пьяный отец. Начатая бутылка вина, сосредоточенная беседа с собой, изредка угроза кому-то покачиванием огрызка указательного пальца. Ужин, привычная идиллия...

  Тварь! с нарастающим бешенством подумал Пашка. Хорек! и подавиться ведь не может! По выходу из больницы, на правах пострадавшего, по сей день он матери не дал ни копейки, по всему, предоставил им право реабилитировать свой проступок его содержанием и кормежкой. Пашка, не присаживаясь за стол, стоя, выпил стакан чаю, высверливая уничтожающим взглядом склоненную в приятном полузабытьи голову, на темени просматривалась темнорозовая  пластмассовая заплатка, редко заштрихованная седыми волосами, крупная, где-то 4 на 5 сантиметров. Можно было даже приметить ее чуть заметное подрагивание в такт пульсу. Давануть бы разок, как следует, подумал Пашка со злостью, и ножонками на прощанье только бы и успел пару раз дрыгнуть. Врачи предупредили, что место очень и очень уязвимое, мозг практически беззащитен, отчего теперь папуля в присутственных местах с головы редко снимал  мотошлем.

  Но вот отец закурил и осмотрелся набирающим осмысленность взглядом. Ну давай, мысленно подсказал Пашка, начинай, зоб натрамбован, в жилах течет разогретая кровь, очередь за кордебалетиком. Зайдя в горницу, он уже привычно проверил затравку у двух самопалов, перещупал взглядом предметы-помощники на случай совсем аховой ситуации, расстановка их давно продумана. Отступая к месту, где лежали самопалы, обороняясь, можно было обрушить на голову папули электросамовар со стола, утюг, графин, тяжелую вазу, выдернуть из-под ног длинный половик...

   Кордебалетик тем временем стартовал. С нарастающей громкостью и пафосом прокурора отец начал, точнее, продолжил укоризненную проповедь заблудшим домочадцам, в чьих бестолковках могла возникнуть чудовищная идея перевоспитать его столь негодными методами. После не особо пространного вступления последовала также уже привычная попытка втолковать мысли жене подоходчивее, то есть орудуя культяпками, но Пашка удачно развел их, удары пока не достигли цели. Наступил законный перерыв, отец восстанавливал дыхание, подогревал остывшую кровь “Агдамом”. Пашка выскочил во двор - что-то не нашутку скрутило живот.

  Ветер же преосновательно растормошил и раскачал пространство, все что можно громыхало, стонало, скрипело, к тому же повалил снег - сделался совершеннейший шабаш, бесовская свистопляска. И тут нет покоя, подосадовал Пашка, тоже кордебалетик, охнул и поморщился - сердце сбоку потрогало острие иголки. Пристроившись под навесом крыльца в затишок, он немного размечтался, пусто уставясь в непроглядную снежную круговерть, вообразил, как папулю уродуют два здоровенных десантника, деловито и грамотно, особенно ему нравилось, когда те, взяв его за руки, сильно-сильно разгоняли и с хрустом впечатывали мордой и грудью в бетонную стену, из папы тогда вылетали какие-то ошметки и облачко пыли. Он посмаковал видение и вновь ошутил подступ болезненной от безысходности тоски. А в корыте-то, вспомнил он сон, видно, осталась душонка папули, именно такой, по его представлению, она и должна быть, грязная и судомойчатая, без единого светлого местечка...

   В дому что-то загрохотало, и донесся сдавленный крик матери. Отец уже свалил ее и теперь сосредоточенно и упоенно орудовал ногами - по лицу, по груди, по животу... Пашка что было сил толкнул его в спину, и он, запнувшись об мать, впаялся лбом в дверцу печи-голландки, в барашковую ручку прижимного винта. Брызнула кровь, отец завозился на полу, не в силах сразу подняться с четверенек. Все! мелькнуло в голове у Пашки, сейчас он встанет и разорвет их обоих на части. Скакнув к дивану он вырвал из ниши первый самопал. Отец встал на колени, шало пока поводя бессмыссленными глазами. Пашка рванул коробком по затравочной головке и с ужасом увидел, как за спиной отца поднялась мать, только и успел увести ствол чуть выше. После оглушающего выстрела мать заголосила и с неожиданным проворством и цепкостью прыгнула на спину отца, повалила его. Пашка бросился на помощь, и, на удивление легко, они накрепко стянули его культяпки за спиной ремнем. По всему, отец от удара о дверцу так и не очухался. Мать не смогла сказать и слова, только горестно мычала и жестикулировала - у нее оказалась сломанной челюсть. Перед тем как увести ее в “скорую”, Пашка тщательно опутал отца веревкой. Из “скорой” мать увезли в больницу. Пашке пришлось возвращаться домой, двенадцатый час, идти некуда, на улице лишней минуты не останешься, снежная каша бурлила еще яростнее.

  Все дальнейшие действия Пашка совершал в каком-то отстраненом от его существа состоянии, полуяви-полубреду. Сев на диван, он стал всматриваться в лежащего отца. Ах, если бы ты ткнулся в этот барашек не лбом, а чуть выше, заплаткой, с горечью подумал он, везет же придурку. Отец заворочался, застонал, заматерился, не открывая глаз. Враг, враг, в ком уже не осталось ни единой родной черточки, утверждался Пашка в мысли, опаснейший и сильный враг! Но как он все-таки промахнулся об этот винт! А ведь в борьбе они с матерью могли нечаянно, да-да, совсем нечаянно давануть именно в это место, в заплату, да и сам он мог запросто ткнуться в какой-нибудь угол стола или дивана. Отец не то всхлипнул, не то всхрапнул и открыл мутные глаза, которые враз налились ожесточением и животной злобой.

  - А ну-ка, сопатый, развяжи, - прохрипел он, - меня-аа, би-ить, стреля-аать?! - он стал отчаянно извиваться, - удавлю-ууу!..

  И удавит, крупно затрясло Пашку, это ведь бешеная собака, его ничего не остановит, он и голыми деснами перегрызет горло, отпадут руки по локоть, будет бить и убивать даже такими огрызками.

  - Р-развяжи, говорю! - сипел отец от натуги, одна из культяпок выскользнула из-под ремня и заворошилась в веревках. Это конец! напрягся Пашка, сейчас он встанет и тогда с ним ни за что не совладать, ни сегодня, ни завтра, никогда, он везде настигнет и удавит. Это конец, дьявольская петля!

  Он выхватил второй самопал, но подвели трясущиеся руки - раздавил коробком затравочную головку. Тогда он дико закричал и стал пинать его, в надежде попасть в солнечное сплетение и тем самым успокоить, отключить и перевязать руки. Но это чудовище неумолимо поднималось, вот уже и рука совсем освободилась и уперлась в пол, отец утроил усилия и стал все прочнее и прочнее утверждаться на четвереньках. Он даже не смаргивал от ударов, о-оо, это был прирожденный боец! в этом ему не откажешь, схватка, даже смертельная, ему родная стихия. Все! чудовище уперлось в пол и второй рукой, устойчивый подъем обеспечен! Пашка сканул в изголовье и несколько раз пнул носком ботинка в темя...

  - Хых! - выдохнул отец, будто чрезмерно удивленный, и завалился набок. - Хых,- сказал совсем тихо и медленно-медленно напряженно выпрямил ноги,  замер, одеревенел.

  - А как же ты хотел?- пробормотал Пашка, попятившись, и отчего-то непроизвольно хихикая. Под колени сзади ткнулось сиденье дивана, и он грохнулся на него, откидываясь на спинку. - А как же ты хотел?- повторил он, не сводя с него широко открытых глаз, ему так и не верилось, что отец успокоился. Ведь, наверняка, вновь сейчас заелозит и встанет, не обращая внимания ни на какие удары, хоть топором, хоть кувалдой. Но отец успокоился, похрипел еще минут пять и стих, надежно, насовсем. Отбурлил смерч, иссяк, в доме стали пугливо угнездываться так давно желанные тишина и покой.

  Пашка снова поморщился от настырной иголки в сердце, он почувствовал, как в душу входило опустошение и какая-то оздоровляющая слабость. И какая там еще жуть от осознания совершенного, как все говорят и пишут, подумал он вяло, да, страх есть, но разве он сравним со страхом, владевшим им только что, когда эта гадина поднималась, чтобы безжалостно раздавить его, Пашку, но он исхитрился, вывернулся и раздавил ее сам. Да облегчение он чувствует больше, облегчение, а не жуть, а еще удовлетворение от победы над сильным противником, смертным врагом. И нет у него никакой жалости, ведь жалость мы сами выращиваем в ближних, отец же в нем выращивал иное. Попробуй теперь, докажи, что ткнулся он заплатой во что-то не сам, при организации для всех уже привычного кордебалетика, да никакая пытка не вытянет теперь из Пашки признание, матери родной ни за что не откроется, друзьям, так-то оно будет куда лучше. Пашка как-то разом вспомнил одноликую череду безрадостных дней в родном доме и неудержимо расплакался, ну в чем его вина, что все случилось именно так, что он очерствел к отцу настолько, что давно, искренне желал ему смерти.

  Он вышел на крыльцо и удивленно заозирался - снежная каша исчезла, ветер стих. Ах, да ведь идет дождик! вот-те на, в марте-то... Пашка вытер кулаком слезы, стал остужать снегом лоб, надо было собраться с мыслями, не суетиться, иначе малейшая промашка могла ему дорого стоить.

  Вернувшись в дом, он внимательно осмотрелся и придал погрому еще более внушительный вид - положил набок пару стульев, разложил, как можно беспорядочнее посуду на полу, одну тарелку грохнул в стену и опасливо покосился на отца, не разбудил ли? Подумав, он осторожно развернул его головой к голландке, чтобы темя пришлось против дверцы с тем барашком, бился, мол, сердешный в попытке развязаться, да и угодил маковкой. Дырку от пули в стене замазал зубной пастой.

  Снова “скорая”, где он испуганно пролепетал, что отец, вроде как, не дышит... Милиция... Во время обследования и составления протокола у Пашки стало плохо с сердцем, ладно еще рядом случились медики.

  Заподозрить его никому даже в голову не пришло. Участковый так облегченно перевел дух, данную семью можно было снимать с учета, как неблагополучную.

 

   Неисповедимы пути людские. Если Пашка очутился на больничной койке, то Сыч уже коротал время на нарах камеры предварительного заключения. Гром среди ясного неба для многих, особенно матери, настолько он в последнее время изменился в лучшую сторону. Словом, времени у него появилось предостаточно, чтобы детально припомнить свой путь в это место, что он, в который круг, и делал.

  Первое время, после исчезновения Амарантова, предательства кумира, Юрка был близок к отчаянию. Попробовал пить с братом, но скоро разочаровался - отупение, быстротечные примитивные радостишки, неумолчная брехливость, да угробление здоровья за свои же кровные. Как тут не вспомнишь добрым словом Вольдемара, всегда призывавшего к радости плоти без пойла и обжорства, культурно, умеренно и неброско. И тут объявился Женя Хорошилов.

  Это был подарок судьбы, лучшего применения собственным способностям в это время Юрка и не желал. Именно бокс, где можно дать выход остервенению, мстить себе пропускаемыми ударами за слепоту и доверчивость, какие так грамотно использовал Вольдемар. О-оо, Вольдемар! божество с начинкой сатаны, оборотень, как мечтал он, Юрка, о встрече с ним, чем дальше уходил в прошлое день его исчезновения, тем сильнее он жаждал этой встречи. Ах, как хотелось ему заглянуть в умные, стылые глаза, не единожды на его памяти не озарившиеся сполохами сомнений, спросить, как же он мог с такой легкостью заплевать его дружбу с опятами, бросить на произвол судьбы в критический момент. Неужели он и в этот момент сможет дать со всегдашней снисходительностью выдать исчерпывающий убедительный ответ? Да, вообще-то, он, Юрка, и не стал бы ждать этого ответа, он бы... о-оо! какой могучий катализатор сил вливался в него в эти мгновения на тренировках. Женя не уставал приводить его в пример остальным за настоящую самоотдачу, редкостную работоспособность и собранность. Мешок, груша, лапы и перчатки явно укоротили свой век благодаря стараниям Юрки.

  Если учесть, что стойкости к ударам, дерзости удачливого драчуна ему и до этого доставало, то можно было понять радость Жени при открытии у питомца столь  явного дара к данному виду спорта. С завидной быстротой Юрка достиг второго разряда и стал наступать на пятки Жене, который был легче его, что в их спаррингах силы почти уравнивало. В общем, жизнь выходила на новый виток, по-настоящему интересный и честный, но, но, но...

   Юрка бездумно поглаживал шероховатые стены камеры и стискивал зубы, получалось так, что он сам взял себя за шиворот и привел сюда, са-ам! без чьей-либо помощи.

  - Едем на зональный турнир,- объявил Женя около двух недель назад, - есть возможность хорошо обстреляться, показать себя, посмотреть хороших ребят...- А спустя два дня, вечером, в комнате общежития педучилища уже другого города они делали последние наметки.

  - Юра, я тебе выложу некоторые соображения насчет твоей тактики, - говорил Хорошилов, - у тебя на ринге, порой, проглядывает самоуверенность, она может навредить не меньше робости. До этого я старался организовать тебе бои с не очень сильными соперниками, чтобы у тебя укреплялась уверенность в своих силах, хладнокровие. Некоторым хватает одного настоящего поражения, чтобы навсегда плюнуть на это занятие, некоторые находят в себе силы остаться, но становятся помимо их воли чрезмерно осторожными, даже трусоватыми, таким выше уже не пойти. Восстановиться же психологически после основательного надлома трудно. Тебе, честно говоря, еще не довелось быть по-настоящему битым. На этом турнире тебя ждут нелегкие испытания.

  Завтра у тебя равный соперник, но он подвержен перепадам настроения - может одолеть очень сильного, но тут же проиграть заведомо слабому, в общем, все зависит от того, как он настроится на бой. Можешь смело действовать в своей обычной манере, напирай, досрочно надламливай...Я к чему веду разговор, если почувствуешь, что совершенно невмоготу, ничего противопоставить противнику не можешь, враз дай мне знать. У тебя все еще впереди, можно заработать первый разряд и позднее, это не страшно, но если сломаешься, станет значительнее труднее.

  - Есть хорошая бомба?

  - Да. Очень силен и опасен Тренев, а в случае победы завтра, именно с ним тебе встречаться. У него нокаутирующий удар левой, он очень крепок физически и просто неправдоподобно резок. Ты же, дорогуша, так и продолжаешь грешить чрезмерно опущенной при атаке правой...

  Юрка кивал согласно, мысленно настраиваясь на предстоящий бой, большого волнения он не испытывал и, признаться, недопонимал Женины страхи о каком-то там надломе от поражения, что он сопляк, кого можно забить оплеухами.

  Первый бой он выиграл досрочно, у соперника что-то случилось с носом, не смогли остановить кровь - технический нокаут.

  Наступил тот памятный день для Юрки, день поединка с Треневым. Когда он всмотрелся на соперника на ринге, то на душе от одного этого стало неуютно и томительно, это был явный атлет.

  - Не дрейфь, - похлопал по плечу Женя, - следи за левой...

  Ого! укрепилось в нем уважение, когда его потрясло от пробных тычков разведчицы правой Тренева, у кого не оказалось привычки вхолостую имитационно помахивать даже этой рукой. Стойка левши сама по себе и без этого всегда смущала Юрку, у Тренева к тому же она была какой-то своеобразной, почти прямой и открытой, время от времени он опускал руки вообще, потряхивал их расслабленно и приглашал в атаку, давай, мол, бери, пока я щедрый. В любой момент он мог безинерционно скакнуть и выдать сдвоенный, а то и строенный удар правой. Он предлагал обращать внимание только на правую, сосредоточиться только на ней, забыть о левой. Юрка предпринял несколько попыток нанести акцентированый удар, но Тренев, отклонялся даже не поднимая рук, резко сламываясь в пояснице, и уже одно это подавляло, так уверенно держаться мог только очень сильный боец. А треневская правая жила активной и плодотворной жизнью, методично взламывала защиту, долбила лицо, вышибала слезы.

  И вдруг, Юрку закрутило невиданной силы смерчем, он ослеп и оглох на несколько секунд, но устоял. Придя же в себя, ощутил висящую на нем тушу Тренева, вялую и расслабленную. Капа Юрки валялась на полу. Но вот соперник легко скользнул назад, с видом художника осмотрел Юрку, а приметив часто моргающие глаза и мелкое покручивание головы, моментально предпринял вторую, добивающую атаку - смерч снова ожил. Юрка совсем уже по-борцовски обхватил его за корпус и не отпускал, пока не настоял судья. И снова смерч, и снова одно спасение только в  клинче...

  То, что раньше Юрка ощущал в схватках показалось ему игрой в бокс, не более того. От ударов Тренева трещали ребра, едва не выскакивали из суставных сумок руки, шея еле удерживала отскакивающую назад голову. Вездесущие перчатки стали казаться ему жесткими безжалостными ядрами, не помогала даже глухая защита, так как удары грозили переломать даже кости запястий. Во рту стало солоно от разбитых губ, веки залило опухолью и стало тяжело моргать. Господи! мысленно взмолился Юрка, да когда же наконец закончится этот раунд, ему уже казалось, что треневские кулаки свистят по-снарядному, едва не обрывая уши. Судья то и дело разводил их, показывая ему на лоб и пояс, Юрка тупо кивал, и снова головой вперед лез в клинч. Юрка чувствовал себя приговоренным и с мига на миг ожидал катастрофы, контролировать действия соперника он уже не мог.

   Неожиданно для себя он ощутил вдруг прилив безрассудной ярости, ударил что было сил, почувствовал, что попал и добавил еще и еще... Немногочисленные зрители взвыли одобрительно. Но успех был краток. Секунд десять спустя Юрке показалось, что справа ему в голову въехали бойком кувалды - затрещали зубы, мутная картинка окружающего мира кувыркнулась, и к лицу скакнул пол. Встав с четверенек, он попытался догнать уходящего соперника, но что-то упруго толкало его в грудь и ноги - он за канатами! - попытался пролезть меж ними, но зацепился и упал, встал, но за руки уже держали судья и Женя, что-то успокоительно ему говорящий, поглаживающий по спине. Все случившееся ему стало казаться какой-то пьяной неразберихой, он перестал понимать, где находится. Очухался  по-настоящему лишь спустя часа полтора.

  Вечером, когда на город стали наступать сумерки, Женя уговорил его пойти прогуляться.

  - Ну  как , воин, не пропала еще охота блистать на ринге?- усмехнулся он.

  - Неужели против такой гориллы кто-то может устоять?- удрученно покрутил головой Юрка. - У него же резкость и силища какие-то нечеловеческие, он ведь зашибет кого-нибудь ненароком.

  - Э-ээ, этот пока в начинающих ходит, боев-то всего двадцать, одиннадцать, кстати, досрочно... саморо-одок явный...

  - Ты прав, Жень, рано мне еще против таких друзей выскакивать.

  - Так что, не испугался?

  - Не успел, - улыбнулся Юрка, морщась от боли в разбитых губах, - да, можно не сомневаться, Тренев тут будет первым.

  - А ты - молодец, ошеломил его порядком, будь удар поточнее, мог бы даже положить, а то он уж совсем было решил, что ты раскис.

  - А ты город-то знаешь, Женя? А то я уж и забыл, откуда мы вышли.

  - Знаю, бывал здесь не раз. Эх, вышли мы поздновато, надо бы в кино сходить, отвлечься, у меня же бой завтра.

  - Конечно, с моей мордой только и в кино.

  - Ничего, синяки - украшение мужчины, отдыхай, набирайся сил, здесь же курортная зона...

  Они погуляли еще с часок, и у Юрки стал пропадать стыд за столь явное поражение, наваливалась усталость. Стало совсем темно. Возвращались они из парка более коротким путем и поэтому какой-то отрезок шли по совсем темной улице. Вдруг, Женя прислушался и приблизил к нему смутно белеющее лицо.

  - Слышал?- спросил он шопотом. - Как вскрикнул кто-то...- Перебежав к недостроенному дому, приник к стене и прокрался до угла. Встав на четвереньки, осторожно, на высоте колена, выглянул во двор, Юрка, опираясь на его спину, тоже. Метрах в десяти от них тихо переговаривались трое мужчин.

  - Да не трясись ты, - внушал один, и голос показался Юрке почему-то знакомым, - жив-здоров будешь, если умничкой себя поведешь.

  - Только не бейте, ребята, только не бейте, забирайте все, что надо, только не бейте, ради бога, я человек здоровьем совсем слабый...

   У Жени не возникло даже секундных сомнений относительно их дальнейших действий, подняв обломок кирпича, он заранее замахнулся и, резко шагнув из-за укрытия, швырнул в самого ближнего, того, что внушал. Мужчина на шорох обернулся, вскрикнул, и, зажав лицо ладонями, осел, другой молча скакнул в темень и затихающие звуки уведомили, что погоня дело зряшное. Как Женя умудрился попасть в такой темноте ему и самому потом не было понятно. Просто, по его словам, попасть хотелось очень-очень.

  - Пу-ушка!- выудил Юрка пистолет из кармана поверженного мужика и протянул его Жене. - Представляешь, что было бы, если ты промахнулся?

  - Сколько раз зарекался встревать в такие делишки, - зябко передернул тот плечами.

  - Ум-мм!- простонал незнакомец, приходя в себя, рука его скользнула в карман, где лежало оружие. - Ум-мм!- простонал он уже разочарованно и злобно.

  - Так, - голос Жени был деловит и спокоен, - мужик, бегом звонить в милицию.

  - Н-не могу, ребята, руками-ногами не владаю.

  - Ладно, побудьте здесь, я сбегаю, - согласился Женя, - носят же вас черти по закоулкам в такое время.

  - Да они меня сюда с проспекта Ленина привели.

  - Этого пса надо связать на всякий случай, - Женя выдернул из его брюк ремень, покряхтывая, накрепко стянул ему за спиной руки, из оставшегося конца сделал петлю и затянул на заведенной назад ноге. Мужчина постанывал, но молчал, хотя было видно, как поблескивают его широко распахнутые глаза.

- Не вздумай бежать, - предупредил его Женя, - а то вот этот малыш черепушку до конца расколет... Ну я скоренько вернусь, бдите, - махнул рукой Женя и убежал.

  - Что они у вас успели взять?- поинтересовался Юрка у потерпевшего.

  - Я зубной техник, молодой человек, - начал взволнованное объяснение тот, - и поэтому предпочитаю иметь настоящие вещи. Только одни часы и перстень, унесенные его быстроногим коллегой, потянут за тысячу, да в бумажнике рублей триста...

  - Сычара, - позвал лежащий, - Юрчик!.. вот и довелось свидеться, мой мальчик, ох уж мне эта теория вероятностей. Выруби поскорее этого слесаря гнилых зубов, да развяжи меня...

  Да, это был Амарантов! Всемогущий и неуязвимый Вольдемар! нынче его одолевала случайность, одолевала, но еще не одолела, судьба расщедрилась на спасительный шанс.

  - Конечно, я виноват перед тобой, Юрчик, но сейчас не время сюсюкать, поверь, я тогда сделал все правильно, отвел от тебя удар. Да быстрее же ты!..- выкрикнул он, пришепетывая - кирпичом ему обкололо несколько зубов. И ошеломленный Юрка уже послушно кряхтел над неподатливым узлом, он еще не осознал толком с кем встретился, но давняя привычка рефлекторно двигала его руками, он без слов исполнял команду вчерашнего шефа. - Помоги мне подняться, так тебе будет легче развязывать, - раздраженно командовал Вольдемар, - ну что ты за рохля право! Да выруби, тебе говорят, этого зубника, а то огреет чем-нибудь сзади...

  Юрка отступил от Амарантова на шаг и наконец-то, словно вгляделся в него обновленным взглядом, припомнив все свои вчерашние мечты о такой встрече.

  - Да не стой ты столбом, дурак! - Вольдемар даже притопнул от нетерпения. - Время, время уходит!

  - Козлина! - задохнулся от ярости Юрка. - Ах ты, вонючий козлина! он еще и покрикивает!..- Он ударил, и Вольдемар, оступившись на обломках стройматериалов, упал. Стервенея от проснувшейся ненависти, Юрка стал пинать его.

  - Молодой человек! Молодой человек! - оттаскивал его зубной техник, - так нельзя, вы же убьете его!

  - Отвали! - оттолкнул его Юрка, но пораженный замер - Амарантов негромко смеялся. - Ты чего?- спросил он, несколько струхнув. - Не трекнулся случаем?

  - Ой, Сычара! ну уморил!- продолжил смех Вольдемар, - как ты был глупым мальчишкой, так им и остался, ни черта в твоей башке извилин не добавилось. В мстителя играешь? Ты думаешь, ты меня поймал? Черта два, ты себя поймал...- Юрка подался вперед, но пинать обождал. - Ведь ты,сопляк, лет десять схлопочешь за наши похождения, - Вольдемар извернулся и сел. - Думаешь, я после такой услуги не поделюсь с тобой своей пайкой? Со мной дело ясное - парой грабежей больше, парой меньше, один черт больше пятнадцати не дадут. Мне, вообще-то, там в привычку, а там, глядишь, снова сбегу. Ворочай, малец, требухой в черепушке, каждая секунда промедления тебе может обернуться годом неба в клеточку. Быстрее, Сычара, локти потом изгрызешь, да поздненько будет. Я  на тебя не в обиде, что ребра чуток пощекотал, то пустяки по сравнению с тем, что нас ждет впереди. Быстрее, мой мальчик, поспеши...

  Юрка, как во сне, снова стал развязывать узел.

  - Ну вот, так-то оно будет правильнее,- кряхтел Вольдемар, растирая затекшие кисти, - а старца можно и не трогать. Ты ведь грамотный, да, папка, помолчишь, я надеюсь, надо же еще пожить нормально, по великому кодексу строителей коммунизма.

  - Да-да, я все прекрасно понимаю, - лепетал ошеломленный зубник, так ничего и не понявший, - я буду молчать, как рыба...

  - Ну и досталось мне нынче,- покрутил головой Вольдемар, - аж не соображу в какую сторону рвать когти...- пьяно покачиваясь, он побрел туда же, куда исчез его помощник.

  Вот и все, обреченно подумал Юрка, он никогда теперь не выпустит меня из своих лап, он взял верх, даже когда был связан и повержен.

  Амарантов остановился и сказал на прощанье нравоучительно:

  - Если ты шестерка, Юрчик, лучше не пыжиться в туза, себе лучше выйдет. Прощевай, спасибо за все хорошее, я в долгу не останусь...

  Вот так, горько заключил Юрка, едва сдерживая слезы, все пошло по новому кругу, гадай теперь, когда он объявится, чтобы утянуть, шантажируя прошлыми грешками, на новые подвиги, а может, просто заложит, когда попадется, или же приткнет в темном углу за сегодняшнее избиение, ведь пообещал же в должниках не ходить. Действительно, шестерка он, Юрка, первостатейная, шестерка, слякоть и трус!..

  - Вольдемар!.. подожди! - окликнул он почти уже скрывшегося учителя.

  - Ну  чего тебе? побыстрее, не жуй сопли...

  Юрка с ходу, вкладывая всю ненависть, умение и силу, ударил...

  Да-а, это был просчет Амарантова, так безоглядно передоверившегося магии собственного воздействия - шестерка-то все же метила в тузы всамделишного человека, независимого и честного. Вконец ошарашенный зубник помог связать Вольдемара, пребывающего в глубоком нокауте.

  Цепочка воспоминаний вновь привела в настоящее. Юрка перестал расхаживать по камере и сел, прижавшись спиной к холодной стене. Скоро суд, говорят, что во внимание примут Юркино участие в поимке преступника, на которого, оказывается, был объявлен всесоюзный розыск. Говорят также, что не такой уж дурак Амарантов, чтобы из чувства мести к кому бы то ни было угребать на себя новые дела, да еще в групповом разбое. Держали Юрку пока за тяжелые побои задержанному. Хотя от Вольдемара можно было ждать хода совсем нестандартного, утопить Юрку при его досье он мог запросто.

  Неожиданно, сгустком всех этих воспоминаний к нему пришло уже знакомое чувство здоровой злости на самого себя, слабого и ноющего. Ведь он осадил самого Вольдемара и стало быть кое-что значит. Юрка стиснул кулаки и безо всякой романтической рисовки глянул в стылые глаза бывшего наставника, да, он отдавал себе отчет, что схватка с ним, вполне возможно, еще не закончилась. Но все равно, даже это стало уже как бы вторичным, главное, что ушел с души чудовищный гнет  духовного рабства.

  Но взлет настроения быстро прошел, и снова навалилась отчаянная безисходность, всплывали сомнения и пронзительное осознание возможной утраты того, что стало в последнее время ему так дорого. Он вновь стал казаться себе ничтожной песчинкой, крохотным зернышком меж могучих и неумолимых жерновов обстоятельств, он враз уподобился малышу, так остро нуждающемуся в утешении и ласке, давясь прущими в горло рыданиями, он повалился на жесткие нары и стал молить бога подарить ему крепкий и долгий сон, чтобы хоть там чуть-чуть отдохнуть, спрятаться от яви, такой грубой и болючей для его ломкого пока духа.

 

   Пашку, неделю спустя, в больнице навестили Истомин и Антон с Вадькой, привезли гостинцы, раньше к нему никого кроме матери не допускали, даже не разрешали вставать с койки. В этом же отделении, почти с таким же диагнозом лежал и Никодим Петрович. Вид Пашки их изрядно удручил - его совсем по-стариковски присушило и съежило, а настроение отличала крайняя шаткость, то нервически расхихикается, то враз помрачнеет и уйдет в себя, начисто забыв об окружающих. Виктор, сочтя это за сильное переживание по утрате близкого человека, отца, стал довольно коряво и неумело утешать его, все, мол, там будем, кто-то раньше, кто-то позже, на что Пашка довольно презрительно усмехался. А вот известие об истинной причине ареста Сыча его обрадовало, он стал горячо убеждать друзей, свидеться с ним как можно скорее.

  Никого из нас не минуют заботы и потрясения, со вздохом заключал Виктор, глядя на друзей-опят, вот и вас уже помаленьку судьба стала встряхивать за грудки, впрочем, есть ли вообще какие-то возрастные границы в этом отношении. Ему так тоже в те деньки небо казалось с овчинку, совсем веселые начались делишки.

 

    ЧИТАЛКА