ЧИТАЛКА                                                                Б У Р С И Т Е Т

   

 

Глава пятая

 

- На дыбе ревности - Отъезд Инны - Мерцалов признается в любви Бутыль Сельповне - Смерть Клуши -

  

   Этих минут перед сном Виктор стал побаиваться, уж как-то совсем обнаженно оставался он тогда один на один с собой, памятью. Домой так стал заглядывать раз в неделю, приспособился ночевать в кабинете, на сдвинутых стульях, никто даже и не подозревал. Можно бы в общежитии, да не хотел лишних пересудов касательно его личной жизни. А личная жизнь его сошла на нет - Инна ушла, уехала в один северный городок, где у нее объявился товарищ, скромный друг, очень чуткий, такой же болезненный и тоже несчастный. Он поможет ей на первых порах с пропиской, трудоустройством, и начнет она там огребать большие, всвязи с коэффициентом, деньжата.

  Твари!.. заметался по кабинету Виктор. Мысленно ухватив товарищей за волосы, он пристукнул их лбами. Почему-то больше всего он представлял их себе на скамейке парка, в том злосчастном доме отдыха от семьи, в полуразворот, застенчиво потупленных, румяных от обоюдно жаркого дыхания. Редкие прохожие, тоже из отдыхающих, умиляются непорочности их общения, но стоит им исчезнуть, как скромный товарищ начинает настырно обминать партнершу до пощелкивания позвонков, чрезмерно дерзко блудить своими шустрыми грабарками, на что она лишь томно и одобрительно покряхтывает. Затем они вперегонки бегут в одну из пустующих комнат, чтобы детальнее обсудить какой из органов у нее и его болит болезненнее. Виктора от таких картинок, как правило, окатывало с затылка на спину потной волной.

  Тварь! дешевка!.. рычал он в бешенстве. Ах, какое у нас огромное,  гостеприимное и любящее сердце,  прямо приют для обездоленных и все они с пропиской и разовыми талончиками на пользование хозяйкой.

  Он улегся на стулья, сиденья подушкообразные, в общем-то, ложе недурное.

А дома совсем невмоготу, там все напоминает о ней, квартира так охолодала совершенно, в редкие визиты он перед сном даже умудрялся проглаживать постель утюгом.

  Тогда, в последние дни пребывания Инны в доме отдыха он подразмяк основательно, весточки о себе она ведь так ни разу и не дала. Одно время он даже стал всерьез подумывать об инспектирующем наезде туда, но раздумал, отправил только телеграмму на директора, просил сообщить о без вести пропавшей такой-то или хотя бы координатах места погребения. А потом и вовсе докатился до того, что стал дежурить на вокзале, однако поезда с той стороны с завидным постоянством приходили без нее. Тогда он внушал себе, что просмотрел ее в толпе прибывающих и стремглав мчался домой, но его встречала стабильно пустая кваритра. В такие минуты бульшущим усилием воли он подавлял нехороший нутряной вой на опостылевшие без нее стены.

  Ах, как мы слепы на то, чем обладаем повседненвно, для нас оно почему-то всегда серо, а то и оскоминно, только утрата высвечивает грани сокровища, утрата и следующий за ней гнет недоумения на собственную слепоту.

  Если судьба расщедрилась и подарила вам любовь, то всенепременнейшим довеском всучит и нечто другое, мрачное и громоздкое, сотканное из прожилок душевной хвори, мук и немощи, огня безрассудной ярости, колоссальной силы для сотворения неразумных выходок. Да, это ревность, неразлучная спутница, тень столь ослепляющего подарка, спутница до поры неприметная, но достаточно властная и могучая. Как бы вы внешне не пыжились, отрицая приметы такой зависимости, сладкого рабства, можно смело говорить, что вы лжете, разве только в разной степени искусно. Проснувшаяся ревность неумолимой ржавчиной, в одночасье разъест арматуру души, какой бы крепостью она не обладала, ослабит ее на нет. От ревности не отмахнешься, как  от докучливого комара, не убежишь, это неотъемлимый рычажок механизма человека, да и природы вообще, иначе не будет настоящей схватки за избранницу, улучшения породы потомства. Нет ревности, нет любви, в наличии тогда лишь игра в нее, разыграть ревность трудно, да и зазорно. Ревность, по сути, - сладкий яд, в малых дозах подлечивает отношения, в больших - убивает...

  Вот к таким, равно как и ряду подобных заключений приходил тогда Виктор в тягучие часы одиночества, мучительной неопределенности, умолял время поспешить, скакнуть к минутке ее приезда, освободить от мытарств. Да что там, дело доходило до слез в подушку, недоуменных и жгучих, он горько недоумевал тогда силе воздействия на него какой-то там бабы, поражался новизне столь болезненного для него ощущения.

  Но вот она и дома. Спит с дороги. Он притаился в кресле, любуясь ею, а сердце расходилось так, что приплясывала в глазах комната, а нутро уже обволакивали сети нехорошего предчувствия. Проснулась. Его сумбурный, неудержный лепет, сумасшедшие ласки и... и ее набирающее силы отчуждение. Нет-нет, пока не оттолкнула, вахту супружеской обязанности добросовестно отстояла.

  - Ну  давай, родная, рожай сногсшибательную новость,- хрипло сказал он, - ошарашивай, пока лежу, чтобы грохота от падения не было. Наверняка, что-то из оперы о чудном мгновеньи...

  Инна трясуче завздыхала, заплакала, подкрашенные тушью слезы зашуршали на подушку.

  - Ладно, понимаю... Может слышала, есть где-то пещера, шепнешь туда, а эхо криком.. Ты явно хочешь подарить мне эхо...

  Несколько успокоившись, она рассказала ему, что, действительно, познакомилась с хорошим человеком, но из этого вовсе пока ничего не следует. Ох, и дура! но бывают же такие дуры! искренне восхитился он. Да понимала ли она толком, с кем откровенничала, к чему этому человеку ее признания! Она, вообще-то, и раньше могла поведать ему о своих поклонниках, первых любовных утехах, на этот счет у нее почему-то была послабшей узда, она говорила ровно и постно, а он едва сдерживался от желания вцепиться в ее горло. Ох и проста! или специально под дурочку работала, для проверки его чувства.

  Не дослушав ее, он вскочил с кровати, оделся и церемонно извинился, что вынудил ее к измене далекому любимому. Но как не хорохорился, состояние  было, как после обуха в лоб. Припомнив то свое полуночное пробуждение, вещующий импульс, он сказал с уверенной многозначительностью, что может поведать ей время ее первого падения с точностью до минуты. Сказал и она ошеломленно захлопала ресницами. Но быстро оправилась и рассмеялась, заверив, что она в отличии от него, себе такого до развода никогда не позволит. Поблагодарила за телеграмму, припозорил он ее тогда неплохо. Собрав всю волю в кулак, он стал играть роль безучастного квартиранта, едва удерживаясь от соблазна избить, искалечить ее.

  Да, она по всем швам брала верх и, по всему, это чувствовала, умело пользовалась этим страшным оружием подавления другой души. Верно говорят, думал Виктор, чем красивее баба, тем ядовитее у нее жало. Он стал значительно раньше, чем всегда, приходить с работы, долго прихорашивался, тщательно, словно правил лезвие шашки для мести, утюжил брюки и надолго уходил, а то и уезжал с ночевкой в училище. Она лишь презрительно усмехалась на этот театр, она уже жила отъездом. Близ мусорного ведра он мог уже видеть немало скомканных и брошенных в открытую листков с неизменным началом: “Здравствуй, Вова!..”. Он еще больше изумлялся себе, и что еще могло его удерживать в такие минуты от безрассудного, завершающего броска, изуродовать эту красивую гадину, поставить на ее молочнобелом личике тавро твари, кислотой, чтобы все самцы враз утратили к этому броскому товару тягу. Ему же, честно говоря, она бы сошла до гробовой доски и такая - кривенькая, хроменькая и обезображенная, так было бы надежнее, так ему тогда казалось.

  Но перед самым отъездом он все-таки сорвался, очередной их разговор зашел в тупик, обратился в ссору с изощренными оскорблениями, и она затронула совсем запретную тему, стала хаять его мать, “скупую пьянчужку”, не то что мама Вовы, как расписал он ее сам. Виктор и не упомнил как ударил, но ударил очень сильно, хрустнула переносица, нос ушел вбок, левый глаз залила синеватая опухоль. Что уж совсем невероятно, удар этот и кровь, словно открыли шлюзы ихнему настоящему, но тщательно запрятываемому чувству, они одновременно бросились друг другу в объятия и миловались едва не сутки напролет, торопливо исповедывались друг другу о своих муках отлучки, клялись в вечной любви. А спустя дня три все вернулось на круги своя - вернулось ожесточение, она словно устыдилась этой слабости, стала еще более дерзкой, стало ясно, что удержать ее дома ничто не сможет. С тем и отбыла, со свернутым носом и огромным отцветающим синяком, что в желанном Вове несомненно должно было разбудить еще большее чувство.

    По ее отъезду  страдания  Виктора не пошли на убыль, но зато ушла неопределенность, томить себя надеждой больше не приходилось. Час терпеть, а век жить, он постановил, что самое главное не смаковать болячку, заслониться многими неотложными делами. И он с небывалой жадностью впрягся в работу, дни замельками спицами в колесе. Только вот перед сном он и позволял себе всплывать в прошлое, позволял, да некуда просто было деваться в этот час от воспоминаний. Так вот немножко и расслаблялся, не прогонял от глаз бередящие душу видения, а попусти эту узду, так и бросишь все к чертям, метнешься вслед за этим существом, так прочно вросшим в сердце, ради того, чтобы хоть мельком изредка увидеть да переброситься парой незначащих слов.

  По правде говоря, и полного-то забвения даже в самой раскипучей буче дня все равно не получалось, она, Инна, всегда была с ним, прочно отвоевав себе частицу его сознания, крохотный, уютный уголок. Там они спорили, миловались, заново переживали кое-какие из эпизодов их шестилетней жизни. Это, разумеется, накладывало отпечаток на его поведение, провоцировало сбои, так как он мог неуместно нахмуриться или презрительно ухмыльнуться, озариться светлой улыбкой, а несколько раз даже окликал ее именем других людей, даже мужчин!..

  Порой, ноги пытались увести его в уединенное место, где можно было сосредоточенно переговорить с ней, совсем-совсем начистоту, поймать какой-то кончик ускользающей в их спорах мысли, после обнародования которой все враз бы встало на свои места, жизнь бы наладилась прежняя, радостная и полнокровная мыслью, что ты любим и любишь. Но, спохватившись, он останавливался на полпути и намеренно хватался за любые дела, одно хлопотнее другого.

 Разное время, разное бремя, ерзал Виктор на стульях, поминутно вздыхая и морщась на онемелость рта от таблетки димедрола - сон тоже стал не таким уж и надежным партнером, может опоздать, а может и вообще прогулять смену. Да, правильно говорят, заключал он, отведаешь сам, поверишь и нам, когда Инна мучалась открытием его измены, он не совсем верил в искренность ее переживаний, подавленности, экая, мол, волна, от такого пустяка...

  Приветик! обрадованно улыбнулся он звездочке, что выкарабкалась из туч, серебрянному паучку на запотевшем стекле, а я уж думал, ты сегодня ко мне не заглянешь, родненькая... стиснул зубы и крепко зажмурился. Ну это уж совсем ни к чему, пробормотал он, вконец расклеился, слезы по каждому пустяку. Звездочка эта частенько к нему наведывалась, в одно и тоже время, где-то сразу после одиннадцати, и он к ней даже немного привык, подружился, ждал ее прихода. Заглянет она, и на сердце чуток легчает, засыпается как-то спокойнее и умиротвореннее. Ну вот, подосадовал он на трясину туч, снова ее поглотившую, распорядились, обкорнали радость.

  Подумалось, что ласковое обращение у людей, вроде “звездочка моя”, рождается неспроста, видно, все-таки человеку нужна прочная ниточка с чем-то основательным, неизменным и очень надежным, вроде звезд, светила, явлений природы, что не ветшает и может именовать одновременно самое сокровенное.

Взять его, Виктора, пролопотал он гостье “родненькая”, и как-то косвенно, неразрывно подразумел и женушку свою ненаглядную. Кто знает, может и она в эту минуту на его знакомицу глянула и ощутила непонятное волнение, не понимая, что на миг замкнулась цепочка, и к ней в душу пришел слабый отголосок его грусти.

  По жести карниза застукали капли, надсадно отпыхивался ветер, большая работа в природе не знала перекуров, да еще тем более при воздвижении храма весны.

  Спал он этот раз довольно крепко и проснулся, когда совсем уже развиднелось. Проснулся и замер, затаил дыхание, очарованный необычными звуками, диковенной сказочной музыкой - звонили многие крохотные хрустальные колокольцы. Выглянул в окно, и ощущение сказки упрочилось - весь мир и впрямь был закован в тончайший хрусталь, каждая веточка, былинка, провода, столбы и заборы. Свет ликовал многими радужными сполохами непредсказуемо блуждающих лучиков, множился от этого гигантского зеркала, ослеплял. А все вчерашний дождик и легкий морозец. Сказка!.. Малейшее движение воздуха, и кроны деревьев издают такую небесную мелодию, что преисполняешься ликованием души и благодарностью к творцу за одно это, за то что подарил возможность такое увидеть.

  Такое пробуждение неожиданно вселило в  Виктора твердую уверенность, что все будет хорошо, непременно будет, пусть даже не так скоро, как хотелось бы, но будет, надо только набраться терпения и ждать, не скулить и не суетиться, ждать, больше не спотыкаючись. И вновь придет сказка, возликует тихо душа, утишатся страсти, больше надуманные и ложные.

 

  - Ита-ак!..- каждый раз Виктор мысленно досадовал на избитый трафарет вступления, но изобрести что-то, найти иное слово-утюг, приглаживающее шероховатости неполной тишины, так и не мог. - Итак, несколько традиционных минут на решение вопросов, не требующих отлагательства...- Он внимательно осмотрел плотную стену учеников, все, как всегда - в первой шеренге некоторое подобие внимания, во второй и третьей оно тает, в четвертой сходит на нет.

- Ита-ак! как показал анализ многолетней борьбы с курением, она носит очаговый, эпизодический характер с нулевым коэффициентом полезного действия. Конспиративные дальние перебежки приводят к опозданиям, потерям учебного времени, нервотрепке, к тому же подошвы куряк тащат с улицы лишнюю грязь, повышается пожароопасность, так как курите вы в местах самых произвольных. Итак, отныне и до скончания тысячелетия вы будете курить в строго определенных местах - туалет на втором этаже, беседка у запасного входа...

  - Ура-аа!

  - Только не тешьте себя мыслью, что окурки и горелые спички можно швырять, где заблагорассудится, порядок в местах курения будет обеспечиваться дежурными, то есть вашими же силами, спросить с них за беспорядок мы сумеем. А опыт, как расправляться с нарушителями, у нас есть, его мы и берем на вооружение - уличенный будет хоронить окурки, собранные со всей территории, в небольшой, куба на полтора ямке. Есть возражения, уточнения?..

  - Полтора куба многовато.

  - Нанимайте экскаватор, а лучше, не сорите... Второе! - поднял руку Виктор. - Участились драки, ладно бы еще с глазу на глаз, потаенно или во чистом поле, а то ведь схватываетесь даже в салоне автобуса, на автовокзале, в стенах училища. Предлагаю, ежель совсем-совсем невтерпеж, идите в спортзал, там вам дадут боксерские перчатки, и вы стравите азарт, избыточные пары. С физруком и тренером договоренность есть, вам будут даже выделять секундантов. Словом, дуэль, как в добрые старые времена, поединок во всей его красе...

  - Гы-ы, а если у нас групповая помахаловка?

  - Мы вот с Дынькой стреляться надумали, как насчет тира и винтовок?

  - А мы на ножичках, фехтовальный кружок бы...

  - И стрельбы из лука...

  - Ну  довольно! - прикрикнул Виктор. - Соблюдайте технику безопасности, не проколите  языки своими остротами... Третье, о жеребцах... точнее, о тех кого так тянет к лошадям, верховым скачкам. Оповещаю, ковбои: Павлов, Санжура и Тепляков привлекаются к уголовной ответственности за избиение сторожа и угон совхозных лошадей. Ах, как это романтично, экзотично, а, вернее, сверхболванично, несколько минут удовольствия и годы расплаты...

   - Да никто их не посадит!

  - Увы, сами они в этом совсем не уверены, сейчас им нужна характеристика с училища, такая, чтобы их выручила, создала иллюзию у следователей, что, наоборот, лошади угнали наших невинных ковбоев, когда те мирно жевали овес в своих конюш... пардон, квартирах. Написать несложно, что мы и сделали для Корнева, этот заслужил, и суд, разумеется, без внимания эту положительную характеристику не оставит. А вот этой троице, честно говоря, и помогать неохота, ведут они себя последнее время отвратительно...

    - Да бросьте вы, никакое это не преступление,- глянул исподлобья паренек с жидкими до плеч светлыми волосами, - у нас, на Крепаках коней через день угоняют. Двух, этот раз, так навовсе загубили, накатались, завязали глаза и согнали в овраг. А другую конягу, Серко, к березе привязали, он всю кору обгрыз, да так и подох с голода. И никому, ничего за это не было, хоть и все знают, кто с коньми балует, - в голосе парнишки резанулась горькая обида. - Или свяжут ноги, гады, и набок завалят, чтобы не нашли подольше, прошлогод так одного волки раньше людей сыскали. С города одни и те же жлобы ездят, на такси, с обрезами, попробуй встрянь. Наш управ все пороги в милиции оббил, а толку?!.

  - Ну  хватит, хватит, Варов, - остановил его мастер.

  - Да я ничего, - пожал плечами парнишка, - просто хорошо знаю, что никого не посадят, нет у них там какого-то пунктика, вот если бы трактор угнали, тогда другое дело.

  - Но тут больше тянет, пожалуй, избиение сторожа,- прикашлянул Виктор несколько озадаченно. - Как бы там ни было, приятного для училища в этом случае ноль целых, хрен десятых... И последнее, объявляем конкурс заявлений в бригаду полеводов, первоначальные наметки - пятнадцать человек. Бригада хозрасчетная, то есть гарантируется полнейшая самостоятельность. С нами, то есть, администрацией, заключается договор, и мы будем обязаны обеспечить вас землей, техникой, семенами. Вы же нам продадите готовый продукт, оплата с вычетом израсходованного горючего, удобрений, запчастей и так далее. Если урожайность зерновых будет на уровне семнадцати центнеров с гектара, то чистый заработок будет близок к двум сотням в месяц.

  - Гы-ы, да двадцать пять можно выгнать элементарно...

  - Неплохо, к тыщонке стало быть за сезон лезет?

  - Стало быть, - кивнул Виктор, - но отпадают каникулы.

  - Я согласный, где брать аванец?

  - На подходе набор в бригаду животноводов,  условия те же, хозрасчет.

  - Не-е, я лучше на каникулы...

  - Хочу аванец...

  - В общем, так, - рубанул ладонью Виктор, - как потопаете, так и полопаете. У меня все. Объявлений нет ни у кого?.. Тогда по занятиям...

 

  - Про животноводство ты опрометчиво сказал,- упрекнул Ментус, - ребята, которые больше других на стройке были заняты, эти места застолбили...

  - Что-то баба Клуша звонок не дала, где она, кстати?- недоуменно осмотрелся Виктор.

  - Слегла, ноги отказали, надо обязать дежурного... Цементом еще разжился, еще одна такая порция и стены фермы будут готовы. Пошли к тебе, есть разговор...

  - Ты, Василий Трифоныч, этой отливкой стен из дармового шлака к нам уже две делегации по обмену опытом примагнитил,- усмехнулся  Виктор.

  - Взимай гонорар...- он плотно затворил за собой дверь и понизил голос, - слушай, у нас ведь вконец застопорилось дело с ЛиАЗом, автобус ждет реанимации.

  - Запчастей что-то не могу сыскать, закрутился, забыл.

  - Вижу, что забыл. Ты не в те двери стучался, мой юный друг, в парадные, пытался найти общий язык с людьми облегченными доверием, а надо с черного хода и с работягами. В общем, я уже договорился с водителем точно такого же монстра, он согласен совершить трудовой подвиг во имя училища в свободное от своей работы время. В благодарность за его высокопрофессиональный труд и запчасти ему надо будет заплатить вот столько,- Ментус написал карандашом на календаре цифру, - плюс-минус трамвайная остановка, потому как еще толком неизвестно сколько и какие именно запчасти ему понадобятся.

  - Неслабо!- восхитился Виктор на цифру. - Подведешь ты меня под монастырь, мой старый друг.

  - Обижаешь, все продумано, ни один бумажный червяк не подкопается. Примешь его на полставки на месячишко-другой, да заключишь договор на ремонт, а еще на какую-нибудь из оставшихся развалюшек можно принять временно водителя, какого-нибудь надежного пенсионера.

  - Да-а, ради автобуса хоть на что можно пойти.

  - Хоть на что, не надо - глупо, только шаги по закону... Во,- взял он газету со стола, - “Вечное мгновение”, опять, ох, и любят писаки что-нибудь этакое в заголовок задвинуть, то “Колокол света”, то “Прожектор звука”, то “Штиль вихря”, то “Грохот тишины”, то “Горячий снег”... это все они из гражданской обороны передрали, там сплошь и рядом абсурдные позывные требовали...

  - Нет, я больше не могу?- распахнула дверь мастер группы штукатуров Гурова, плечистая и высокая женщина. - Не могу-уу!.. - она уложила ручищи на высокий бюст и совсем неумело изобразила плаксливое отчаяние. Волноваться она совсем не могла, не умела с детства. - Эта Нюша Почкина, Виктор Васильич, сведет меня с ума, вгонит в гроб, чего я приставлена к ней, что ли, кобелишек от нее отгонять? Изолируйте меня, пожалуйста, от нее. Вчера ее опять обманули, не заплатили, так она надумала пожаловаться в милицию, через закон взыскать. Ой, прогремим мы с ней на весь белый свет, ой, прогремим? И чего только таких держать?- Гурова потерла сухие глаза, и Виктор отметил, что естественнее бы увидеть вслед за этим зевок, а не слезы.

  - Да не переживайте так, Катерина Федоровна, - успокоил он, - вы же знаете, что документы на нее почти оформлены, скоро отправим назад.

  - Ну зачем брать явных дебилов-то? Этот раз у нее что-то заклинило в голове, затвердила, как попка, ребеночка хочу, хочу и все тут, еле-еле на аборт уговорила.

  - Так сколько ей не дали?

  - Пять рублей, по рублю, как всегда, с головы назначила.

  - Если дать, успокоится?

  - Конечно, только откуда у меня, разве я напасусь!

  - Возьмите, - протянул ей пятерку Виктор, - успокойте только...

  Деликатно постучав, зашел Мерцалов.

  - Виктор Васильевич, я касательно своего совместительства, меня уведомили, что со следующего месяца надобность в моих услугах отпадает?

  - Да, это так, наша правоведка досрочно решила прервать отпуск по уходу за ребенком, по материальным соображениям.

  - Разрешите, пожалуйста, ознакомиться с ее заявлением.

  - Она предупредила меня пока устно, но приказ я напишу, конечно же, на основе ее заявления.

  - Ах вот как, тогда извините, извините, - он бесшумно прикрыл за собой дверь.

 Почти тут же пристукала Шорина и сообщила, что Хрюкин подает на нее в суд за оскорбление и клевету. Виктор еле успокоил ее, заверив, что адвокатами станет весь коллектив училища.

  Оставшись один, он подошел к окну. Близ клуба он заметил Мерцалова и Лебедева, о чем-то оживленно беседующих, но вот они поручкались на прощанье и Мерцалов направился в магазин. Говорят, усмехнулся Виктор, взялся он нешутейно Бутыль Сельповну осаждать-сватать, оно и правильно, клин надо вышибать клином, ему тоже бы следовало обзавестись зазнобой. перестать корчиться пескарем на сковородке.

  Да, Мерцалов, и впрямь взял Зиночку в осаду, стал самым частым посетителем магазинчика. Приходил, облокотясь на прилавок, звучно вздыхал и сопел, что приметами, по его разумению, должно было четко обозначить настоящее чувство. Рассуждал витиевато об идеальной ситуации для заключении между ними вечного союза. Зиночка некультурно закатывалась, уверяя, что страшится жуткой мести со стороны ревнивицы-Аннушки. Мерцалов некоторое время отмалчивался, поигрывал желваками, а потом снова напружался и говорил признание, заверения, что Зинаида будет сыром в масле кататься. То есть от сепаратора не отходить, уточняла Зиночка, как Анка, и снова закатывалась пуще прежнего. Закатывалась, но отлупа не давала.

  Ну чего ты, быдло, себе цену набиваешь, потаенно морщился он, корыто студня, бегемотиха тыквоголовая, отожралась хамка на чужом добре и чего-то еще из себя воображает. Ничего, закручу помаленьку винтики, по одной дощечке ходить будешь, не таких обламывают. А вслух, как можно медоточивее, стаскивая набок шрамик губ, что означало признательную улыбочку:

  - Вы, Зинаида, по всему, ощущаете смак от иссушения мужских сердец, вы - вампирша, м-мм... Шахерезада.

  - Конечно с задом... Да будет тебе, Гаврила, мозги-то компостировать. Трепаться вы, мужики, сейчас все горазды, только в башке у всех одно и то же, навроде пятака истертого...

  - Обижаете, Зинаида, - хмурился он, - я к вам, образно говоря, с открытым забралом, с чистым сердцем, а вы - хаханьки. Шагните в мой дом полновластной хозяйкой, царицей, законно, честно, уверуя в мое чистое чувство. А то не осознаете, сколь лестен мне союз с такой еще молодой привлекательной женщиной...

  - Ну и горазд же ты, Гаврила, тюльку гнать! Чистое чувство, а постель от Анки еще не остыла! - снова хохотала Зиночка, но Мерцалов зорко и хладнокровно фиксировал прогресс кокетливого смятения, тени задумчивости, пытливости в ее пристальном взгляде. Товар что надо, мысленно подбадривал он, давай заглатывай поскорее наживку этого лирического бреда, выбора-то у тебя нету. Разве сравнишь его, обеспеченного специалиста, с голоштанными мастерами, норовящих перехватить на халявку стопарик-другой да расплатиться сторожкою в производственных условиях любовишкой. Всучу вот пару презентиков, покатаемся в машине, выскочим дней на пять в какую-нибудь турпоездку и созреешь тыквобашая, никуда не денешься.

  Он глянул на часы и совсем размягченно на Зиночку.

  - Как вы смотрите, Зинаида, на то, чтобы ваш сегодняшний обед прошел в нормальных условиях, не в подсобке. Приглашаю в свои апартаменты.

  - Нет, сегодня никак не могу, Гаврила Станиславович, с минуты на минуту уезжаю на базу.

  - Тогда завтра, о свет очей моих?

  - Посмотрим,- отвечала Зиночка лукаво, отирая мизинчиком уголки ярконакрашенных губ, - будет время, будет и пища.

  - Тщу себя надеждой, - раскланялся Мерцалов.

  По выходу из магазина увидел заходящего в клуб Виктора. Что ж, дружок, ухмыльнулся он, ты выпросил чего просил, со дня на день у тебя начнется развеселая житуха, не удавись только на радостях.

 

  Худрук Виктора радовал, на своем месте оказался парнишка, дела с мертвой точки немного стронулись - появилась неплохая дискотека, игровой зал с биллиардом и теннисом. А на днях даже начнется демонстрация долгожданного фильма об училище, с немалым вкраплением игровых сатирических моментов. Вадька монтировал-вклеивал последние кадры.

   В мастерских, куда Виктор заглянул после клуба, Женя Хорошилов со многими помощниками варганили нечто чудное и неповторное - тренажер. Устройство это вроде многоэтапного лабиринта, протискиваясь сквозь который, можно будет задействовать почти все группы мышц, преодолевая вес груза, вес собственного тела, упругость пружин...

  Забежал он проведать и Клушу. Та, сидя на кровати, как всегда споро вязала, в ногах играл клубком котенок, густо пахло лекарствами.

  - И как тебе только не ай-я-яй, Лукерья Игнатовна, прогульщица, симулянтка ты разэтакая, - начал он с порога.

  - Уж нельзя и на старости лет попробовать с чем это едают, - тепло улыбнулась она ему, - ведь всю жизнь этот квас был не про нас... Да, брысь ты, озорник! - замахнулась она на котенка.

  - Не знала ли ты случаем, баба Луша, в совхозе некоего Илью Дрынина, короля тамошнего склада горючесмазки?

  - Как не знать, скупу-уущий.

  - Во-во, про то и речь. Помер с неделю назад, ткнулись, а у него в сарае новехонькая “Волга”, еще старого выпуска, на спидометре всего шестьсот километров. Двадцать пять лет простояла, все кроил, как продать подороже, не ездил.

  - Меньше во дворе, легче голове, - хмыкнула Клуша, - он из экономии-то и семьей не обзавелся, так и прокуковал бобылем.

  - Ну и как, господарыня, ваше здоровье?

  - Кончилось здоровье, сынок, кончилось, не встану я боле... Помолчи-помолчи, не балаболь допрежь старших. Попросить тебя хочу, докуки придать лишней - положите меня на погосте вот тут, сбочь этого крестика, - она протянула схемку, - он на самом краю, слева, подъезжать и рыть яму там удобно, вынул звено изгороди и рой. Крестик приметный, еще клепаный, с завитушками, таких всего три осталось. Там маманишна моя лежит, Аграфена Петровна. Одежка моя парадная, материя на гроб, все наготовлено, в сундуке. Деньжишки вот тут кой-какие, возьми, Витенька, купи ты этому Манюне пальтецо размера на два больше, к следующей зиме и обувку добротную, а остальное на сласти пусти, ребятне роздайте, пусть помянут. Бабку Кульбиху не забудьте кликнуть, пусть обвоет меня как следует, она - мастерица, я ей уже наказывала...

  Виктор растерянно забормотал было что-то о возможностях современной медицины, но Клуша увела разговор в сторону.

  А через неделю, в пятницу утром она умерла. Уже к вечеру и гроб, и памятничек, и могила были готовы, оказалось, что все исполнители были упреждены и даже авансированы. А в субботу, опять же по ее категорическому наказу, без проволочек, ее похоронили.

  У Виктора вкралось было подозрение, уж не отравилась ли старуха, но вспомнив ее набожность, версию эту забраковал, всю жизнь так пестовать в чистоте душу, чтобы под конец замарать таким смертным грехом, на такое она бы никогда не пошла. Оставалось только предположить, что имела она провидческий дар, да нечеловеческое терпение, если сильную хворь могла перенести без единой жалобы и даже с улыбкой.

  Дня через три пришел взволнованный Мерцалов, расспросил подробности и ушел крайне озадаченный и подавленный - его-то в дни похорон не было дома, отлучался с Зиночкой в этакое небольшое свадебное путешествие. И захандрил с того денька стальной юрист, нешуточно запил, хрустнуло что-то неожиданно в безотказном механизме его рационального духа.

  Виктор же в эти дни скакал и кувыркался зайцем в силке, напасти на него посыпались, как из рога изобилия.

 

     ЧИТАЛКА