ЧИТАЛКА

   

ЖИЗНЬ   СОБАЧЬЯ

 

 Пробежка. Объедаловка. Ласки.

 

 Пироги до того доведут, что и краюху

потом не дадут.

 

Он растянулся на земле и затаил дыхание. Бревно да и только, разве что лохматое чёрное и с хвостом подрагивающим. Воробьи, что слетелись на корку хлеба, подвоха не заподозрили. Но его прыжок - в который уже раз - оказался безрезультатным. Цепь всё дело портила своим звяканьем. Натянув её в струнку, он заходил от поленницы к сараю - азарт стравливал. Отрыл мосолок и занялся им сосредоточенно.

  Вот у кошки, у той охота удавалась. Хитрая - наловчилась этих бедолажек с кадки отлавливать, когда они пьют да пёрышки подчищают. Только, казалось бы, дремала, но вот вздумала перекусить, с ленцой подошла, сняла одного - и под крылечко. Больше чем нужно не брала, не баловалась.

  На мосолок слетелись мухи, и он досадовал на особо настырных, норовящих сесть на нос.

  Распахнулось окно, и выглянул хозяин.

  - Боб!.. держи! - прилетел кусок колбасы. Вскоре, опять высунулся, серые глаза лучились хитринкой, поводок показал. Пёс стал скакать, повизгивать и перекатываться с боку на бок, - поводок означал пробежку. Хозяин поглаживал короткие, ёжиком, светлые волосы, полные губы растягивались в понятливой усмешке. Вышел, похлопал по загривку ласково, размялся, мол, тогда стартуем.

  Когда-то Боб был Бобиком, крохотным и худеньким щенком, какого подобрала на улице сердобольная старушка. Ей верилось, что породы он мелкой. Но крошка быстро вымахал в огромного, широкогрудого и поджарого пса с волчьей мордой. Старушка сетовала на его прожорливость, но радовалась обильному пуху, вычёсывала его и собирала каждую прядку - в шали подпрядала, носки-варежки вязала. Хороший пух, длинный, от козьего неотличимый, и, говорят, очень полезный.

  Вот так спокойно и однообразно они прожили около двух лет, пока в одну из ночей, ближе к утру, дом не погрузился в такую зловещую тишину, что Боб завыл. Лишь на третий день его тоскливого голодного одиночества пришли незнакомые люди и закрыли его в сарай. В последующие дни кормили просто по-барски, вволю: и жирной лапшой, и куриными костями, и кашей, даже сладкими пирогами - так много вкуснятины зараз он едал впервые.

  А в доме с той поры проживал с красавицей-женой этот вот хозяин.

   Сколько ни бегал с ним Боб, а на улице его всегда властно тянуло сделать метку у столба, ворот или угла забора, принюхаться, что за собратья поблизости обитали. Они же заливались в отдалении - учёные, знали, что у хозяина в руке может быть камень, а бросал он его метко и сильно. Поначалу, так сбегались собачата со всей округи, такой хай поднимали! укусить всё норовили Боба сзади, ну и словила одна, самая усердная, камушек ощеренной пастью - насовсем охота нападать пропала. Попытки же Боба сблизиться с ними для знакомства, как правило, прерывались рывком поводка и окриком.

  В лесопосадках, у железной дороги, хозяин отстегивал поводок. О-о, как всё-таки здорово рвануть в полную силушку вперёд! Воздух враз вытеснил на глаза слезы, зашуршал и тонко засвистал в ушах. Хозяин как всегда безнадежно отставал, орал что-то восторженно и тоже наращивал как мог скорость. Затем остановился и начал делать наклоны, колотить кулаками по веткам, швырять крупные камни, подолгу идти на руках. Запах его пота близ него одолевал тогда все прочие.

  Боб стал кружиться рядом, предлагая знакомую игру - имитировал укус в его икру, хозяин же ловчился подошвой оттолкнуть, сбить с ног. Кое-когда это у него получалось неплохо - Боб отлетал так, что не сразу земля-небо нормальное положение занимали. Поиграв, он метнулся в посадки, шалея от обилия малознакомых запахов. Здесь вот, определял он, пробегал один из его собратьев, там - кошка, а вот след зверька с длинным пушистым хвостом, очень вёрткого, погоня за ним бесполезна, бегал, едва не расшибся о деревья. А вот эти шарики оставили длинноухие зверюшки с куцыми хвостами, вот след их зубов на стволах дичек-яблонек.

   В шерсть набились колючки репейника, стрелки ковыля, и теперь они беспокоили, тянули, покалывали кожу. Порыскав ещё немного, Боб спохватился - рядом ведь нет хозяина, наскоро полакал из лужи и устремился в погоню.

  - Ого-го-гоо! - приветствовал тот его его вздёрнутой рукой. - Наддай, Бобушка!.. на спидометре пятьдесят... пятьдесят пять! Надда-ай!..

 Вытягиваясь в струнку над дорогой, Боб наддавал, и хозяин орал восхищенно:

- Ну ты даё-ёшь!..

  Назад бежали совсем тихо, рядышком, хоть и без поводка. Горели подушки лап, и Боб изредка валился набок, лизал их, заодно выдирая зубами из шкуры особо досаждавшие колючки. В брёхе собратьев резался оттенок зависти, им человеческого внимания, таких вот прогулок, перепадало куда меньше. Со страшливым восхищением смотрели на Боба мальчишки, интересовались у хозяина, не волк ли?..

  Во дворе тень, холодок и Боб блаженно вытягивался у стены сарайчика. Хозяйка вываливала в чашку вкусные объедки: суп, закусанные котлеты, кости. Когда чашка пустела, пополняла её нередко молочком. Хорошо!.. Боб уваливался у стены и начинал дремать. А хозяин ещё дергал гирю, крутился на турнике и колотил мешок. Кряхтя и постанывая, обливался у колодца.

  На сон грядущий, как всегда, он сидел с хозяйкой под яблоней. Боб, насколько позволяла цепь, подползал поближе, признательно помахивал хвостом.

 - Скажи ему, чтобы своим помелом не поднимал пыль, - смеялась хозяйка, морщась, - А волосни-то по двору, и когда только этот пух с него вылезет.

  Хозяин принёс воды, побрызгал на землю, облил Боба. Тот встряхнулся, и хозяйка ахнула испуганно от брызг.

  - Нам хорошо - ему подавно, - ласково улыбнулся хозяин.

  - Страшный. Волчара. Подстриги его, жара ведь.

  - Не надо, он языком потеет.

  - Все равно жа-алко.

  - Глу-упенькая, - он обнял жену, поцеловал и уложил её голову на колени, стал поглаживать роскошные волосы, - вот родишь мне сына, верхом на Бобе скакать будет. - Что-то шепнул ей на ухо, и они рассмеялись, снова поцеловались. - Когда был маленьким, у нас тоже был пес, Пират, большу-ущий... я его в санки запрягал. Как-то раз он меня на доску с гвоздем завёз, под снегом лежала...- он задрал штанину и показал колено, - вот, на всю жизнь метка осталась.

  - Ого! - она чмокнула шрам. - Бедненький...

 Обнявшись, они ушли в дом. Она маленькая, едва доставала ему до плеча головой, или он такой большой. Боб снова стал подрёмывать. С ним хозяин не целуется, хоть и Боб, порой, от избытка чувств тянется чмокнуть его, отворачивается, и правильно, они же мужики. Тишина. Вприщур, привычно он осматривал знакомый до мелочей двор: пара сарайчиков, пара кадушек, козлы для пилки дров... На скамеечку вместо хозяев, мурлыкая, умостилась кошка. Покойно, хорошо. Не так уж и дурна жизнь собачья.

                     *               *                 *

 Таким вот неторопкими, размеренными шагами-деньками отсчитало время два месяца. Большую часть суток Боб один. Лежит, лежит да и начнет скакать, взбрехивать, а то и нору рыть примется с ожесточением. То, что перепадет ему за это знатно, в такой момент он всегда почему-то забывал. Выроет, полежит в прохладной норе - надоест и это, тогда лезет на поленницу, высотой она почти вровень с забором. Отсюда хороший обзор улицы, самого же Боба из-за жидкой стенки акаций, что растут рядом, почти не видно.

   Боб не лаял на всех подряд, если уж кто совсем рядом пройдет. Вот как эта бабуся, к примеру. Он негромко, солидно гавкнул едва не в самое её ухо. Старушка шарахнулась так, что из сумки выпала булка хлеба. Бережно растирая грудь, как следует отдышавшись, она пожелала ему угасшим голосом скорой живодерни с подсолкой, поджарки заживо на медленном огне и много чего другого. Обидчивая.

  Раньше Боб забор перескакивал - смотреть удобнее, собаки подходили. Но цепь укоротили и на улице стоять приходилось только навытяжку, на задних лапах. Разок он уже простоял так добрых полдня, за малым не удушился. Послышались шаги хозяина. Боб торопливо спрыгнул с поленницы, а увидав свое творение - шикарную нору, уже совсем испуганно забился в конуру.

  - Ни хи-хи!..- восхитился хозяин, осматривая закиданный землей двор, улетала она из-под лап работящего Боба аж метров за пять.

- Опять скот за старое взялся, ну что же иди за расчетом...- Вытянул его за цепь и задал трепку сложенной вчетверо скакалкой...  Но вот порка позади, подвывая, Боб снова спрятался в конуру. Хозяин зарывал нору, начинял ее битым стеклом, камнями и белым едучим порошком, от которого так сильно чихается.

  - И как отучить тебя только от этой вредной привычки, - ворчал хозяин, - ведь пришибу когда-нибудь вгорячах, - он потряс скакалкой у лаза, и пёс стал стал подвывать старательнее и громче. - Эх, ты, дурошлеп,- протянул руку в конуру и погладил, - не обижайся, но разве можно так... или уж совсем никак нельзя без этого?

 Боб вылез уже без опаски - гроза миновала. Да, виноват, чего там. Но попробовал бы он сам посидеть на цепи день напролёт, неделю, месяц, годы... Так вот и начнёт порой давить глыба однообразия, грозя сумасшествием, тогда и раздается властная команда что-то делать, делать до изнеможения.

  - Не буду я тебя больше трогать, дружище, ей-богу не буду, поверь...ну-у, лизун, - хозяин отстранился, отирая щеку, и отстегнул цепь,

- побегай по двору, пока я здесь.

  Ага, побегаешь, если сам вывел мотоцикл. Эту вонючую трещотку Боб очень боялся. Как-то ночью двое мужиков проволочным крюком выволокли его на улицу, да так быстро и умело, что и гавкнуть толком не успел, пришел в себя, когда уже трусил на верёвке за мотоциклом. Сначала поспевал, но потом скорость увеличилась, дышать пришлось выхлопными газами, и силы оставили его - веревка потянула волоком, сознание померкло. Оклемался в придорожной канаве, ладно ещё в шкуре.

  Много чего страшится собака, даже столь внушительного облика как Боб. Только ведь трусоватым да мелким существам он кажется грозным и могучим. Но как ему не бояться тех людей, что его тогда похитили, если от них так и веет силой и твердостью. Заходит такой человек во двор, и не имеет смысла изображать злобу, душиться в ошейнике, такой знает - это понарошке. Подойдет молчком и с презрением протянет руку, нет, не погладить - лизнуть разрешает, потереться, пока добрый. А у других суетливые глаза - куда бы зашмыгнуть, в какую норку, если, не приведи боже, цепь не выдержит. Бобу таких пугать нравилось.

  - Пробежимся, Бобушка, вечерком до поездки, - подлизывался хозяин, - да подойди, не бойся, “Явушка” не лягается...

  Работал он машинистом, в любое время суток уходил и приходил. Боб увалился в тень забора, в траву. Запрыгала у носа жаба, тронул лапой, но играть раздумал - неприятное существо. Отыскал и зажевал любимые листики малины.

  - Ну так как, Боб Косматыч, устраивает моё предложение?- подмигнул хозяин. Да Боба почти всё устраивало, лишь бы без цепи.

  Ох уж эта цепь. И кто только ее придумал? Он воевал с нею как только мог. Вначале так попросту рвал - принесли крепкую и массивную. Пятясь, цепь меж ушей, сдергивал ошейник - затянули. Методичными рывками в разные стороны вырывал гвозди, что крепили цепь к стене - появилась скоба. Разгибал карабин - такой отковали! Цепь приноравливалась к Бобу, крепла, брала верх.

  Победы же над нею больше памятны порками. Конечно, мало кого умилят передавленные цыплята, искалеченные куры, утоптанные грядки и клумбы, напуганные люди. Зато свобода успела подарить ему любовь. Мотря!.. такая с виду, вроде, неказистая дворняга из дома напротив. Долго она бегала к нему через дырку в заборе. Но звяканье цепи при его восторженных плясках тревожило сон хозяйки, и ход заделали. Около недели сохраняла ему верность Мотря, подолгу стояла у забора, ждала... Сейчас к ней ходит какой-то плюгавый пёстрый выродок. Ах, если бы не эта цепь!.. 

 

Беда хозяина.

 

 За добрым делом находишься, худое само навяжется.

Пошла кулемеса - не от добра, а от беса.

Добро всегда под рукой, а они худа, что клада, ищут.

 

Прошло ещё с полмесяца и Боб стал досадовать на цепь по новой причине - не пускала на ближнюю помойку, откуда доносились такие аппетитные запахи. Кормить его начали почему-то сухим хлебом, да и того давали в обрез, от случая к случаю. Пробежки прекратились, вечерние посиделки под яблонькой тоже. Больше того, все чаще и чаще хозяева стали беседовать непривычно громкими голосами.

   А однажды хозяин так, вообще, куда-то пропал недели на две, а объявился, надумал пробежаться. Отвыкший Боб рвался с поводка, совершенно ошалел, а когда хозяин остановился с кем-то переговорить, повертелся-повертелся да и помочился прямо ему на ногу. Хозяин за это больно пнул в живот да еще долго долбил кулаком по голове на бегу, бормоча злые ругательства.

   В посадках он отпустил Боба, сев на траву, упер лоб в колени и протянул со стоном: “Не могу-уу!..”. Осмотрелся тоскливо, рассеянно погладил ластящегося пса и оттолкнул несильно, беги, мол, побегай, погоняй зайчишек. Он же принял толчок за начало игры, отскочил, припав на передние лапы и часто закрутил хвостом.

  - Уйди, тебе говорят! - замахнулся хозяин и снова уперся лбом в колени. - Уйди!..

  Уйти так уйти. Бобу уже давно хотелось познакомиться с сородичами, лай которых доносился со стороны путейской казармы. И, действительно, время там провел недурно. Собак там было три, мелкота, но очень подвижные и компанейские, а одна, так прямо очаровашка, рыженькая и лопоухая. Но с питанием у них тоже были трудности.

  Возвращаясь домой, Боб заглянул на помойку, подкрепился наваристой вермишелью, вылизал несколько банок из-под тушёнки и рыбных консервов, прихватил на двор крупную кость.

 

  Как-то раз, глубокими сумерками - хозяин был в поездке - пришел незнакомец.

  - Сдурел! - ахнула в сенцах хозяйка. - Ты меня погубишь!.. - Дальше пошло невнятное бубнение, её всхлипы. Незнакомец приходил ещё раз, угостил Боба вкусными пирожками с мясом. Когда он появился в четвертый раз, пришел и хозяин.

  Незнакомец вышел, сел на скамейку, закурил. Из тех парень, на кого лаять дело пустое. Но сидел неспокойно, передёргивал зябко плечами, потирал руки и шею, прикашливал.

  Хозяин, вскоре, отворил окно, выглянул и задышал глубоко, замахал у лица ладошкой, сетуя на духоту и прямо-таки гнилостную атмосферу в комнате. Сбоку появилась хозяйка, тоже выглянула на незнакомца. Хозяин приобнял её за плечо и сказал громко:

  - Как всё романтично да ладненько-то у нас складывается... да, молодой человек? решено ведь полюбовно - она твоя, навеки...- резко шагнул назад, подхватил жену за талию и перебросил через подоконник во двор. - Бери, пользуй, дорогой, до полного износу...- звучно похлопал ладошками, словно стряхивая грязь и пыль.

  Хозяйка упала неловко, лицом в землю, плашмя и тонко закричала. Незнакомец метнулся было к воротам, но тут же вернулся и стал поднимать её. Она закричала ещё громче:

  - Рука!  Рука-а!..

  Хозяин же опёрся на подоконник и почему-то внимательно разглядывал звёздное небо. Боб на всю эту непонятную суету зарычал и попятился. Незнакомец поднял лицо на хозяина и начал цедить было:

  - Ну, мы с тобой...

 - Ещё одно слово, - хозяин сплюнул, всё также не отводя взгляда от небосвода, - ну, всего одно, смелее!..

  - Умоляю!.. молчи! - хозяйка зарыдала, - не связывайся с этим зверем, он нас пере-стреляет!.. скорее в больницу! У меня сломана рука... и нос, кажется...

 - До свадьбы заживет,- напутствовал хозяин.

  Свет кругом погас. Вышедший хозяин отцепил Боба, сел на скамейку и снова запро-кинул лицо к небу. Бегать не хотелось, и пёс подошел к хозяину, встал передними лапами на скамейку, лизнул его в ухо, лоб, щеку. Щека была мокрая и солёная. Хозяин не отстранился, напротив, крепко прижал его голову у груди, и он услышал быстрые удары сердца.

  - Э-ээх!.. жизнь собачья! - вздохнул он. Ухватил в горсть уши и шерсть, всмотрелся в блестящие выкаченные глаза, где уместились все звёзды. - Продажненький, говоришь, манешечко? Ну-ну, на таких хлебах много жиру не нагуляешь, - оттолкнул грубо, - всё, по лежанкам, займемся просмотром цветных, многосерийных снов про счастливую любовь...

Хозяин стал жить один. Бегать они принялись как никогда часто, через день, далеко и долго, без отстёгивания поводка. И всё молчком, радостные беснования теперь прерывались сильными рывками, а то и пинками. Он подолгу урабатывался с гирей, с остервенением дубасил мешок. Изредка у него прорывался стон, какой-то нутряной и очень болезненный.

  - На! на! на!..- показывал он при этом нередко кукиш на все четыре стороны и скверно ругался непонятно в чей адрес. Потом стал бегать один, а завьюжила зима, бегать прекратил вообще. Начал курить, даже ночью частенько мелькал за окном огонёк сигареты.

                                                 *                   *                     *

  Зима Бобу нравилась - легче дышалось, очищался мех, не досаждала мошкара. Холод его не тревожил вообще, он даже спать предпочитал на снегу. Уляжется, умостит нос меж лап, и так крепко спится, так сладко - летом так не уснуть. Он даже в снег подтаявший под ним вмерзать умудрялся - хозяин тогда со смехом выдалбливал его ломиком.

 А как его радовал снегопад! Как он скакал при этом, ползал, елозил на спине и боках, ловил хлопья пастью, притявкивал восторженно. В огороде же разгонялся и впарывался в сугроб, полз под снегом и затем ликующим взрывом вздымался на целине. Но быстро выбивался из сил, так как с мягкого покрова хорошего толчка не сделать, бегалось совсем тяжело.

  На его заигрывания хозяин отвечал хитрыми и разнообразными пинками. Повернется спиной и будто бы начинает движение, казалось бы, самый раз догнать и куснуть за валенок, а он, вместо того, чтобы тянуть ногу следом, наоборот, толкает её назад, лягается и непременно при этом попадает в морду. Или стоит на одной ноге, а другой кружит, Боб за нею, но тут лапу пронзает боль - оказывается наступила та, другая нога. И все делал грубо и резко, не как раньше - жалеючи.

  - А как же ты хотел?- усмехался хозяин, радовался, когда он взвизгивал от боли. - Не нравится?- закуривал и всматривался презрительно. - Воспитание тепличное, некому по носу нащёлкать, букашек-то ты горазд давить, а ты меня одолей... ну! - ловил за ошейник, вздергивал и пыхал дымком в оскаленную морду. Боб хрипел и дергался, в глазах темнело. - Все, что ли?.. прощальная отмашка? У-уу, шестёрки продажные! - крутнув вокруг себя, забрасывал в сугроб. Бобу это даже немного нравилось - никак новая игра, но первый же удар разочаровывал, поскуливая, он прятался в конуру. - А как же ты хочешь?- ухмылялся хозяин, - надо тебе помаленьку спартанскую жизнь организовывать, уроки на выживание, может, будет толк. Бабка говорила, что есть в тебе волчий замес, пошалила, видать, маманька с диким молодцом. Ох, уж мне эти шалунихи всех пород!..

 

Смертельный поединок

 

Жил бы тихо, да от людей лихо.

Хоть по горло в грязи, да не брызжи.

Чем поиграешь. тем и зашибёшься.

 

Остаток зимы Боб коротал совсем впроголодь. Часто мечтал наесться доотвала, как тогда, когда угасла бабка, полёживал бы себе да только отпыхивался на любом морозе. Дрожь с голодухи до нутра пронимала. Но никто пока не помирал.

  Весной жизнь немного поправилась. В дом пришла новая хозяйка, луноликая, добрая. Появились объедки, разнообразные и вкусные. Луноликая без ласкового слова мимо не пройдет, непременно погладит, пожмет протянутую руку.

  - Дворняга продажная, - кривился хозяин презрительно, и к женщине: - Не пичкай ты этого телка, а то ведь и лаять разучится.

  К запаху курева у него стал все чаще примешиваться и другой, тоже резкий и неприятный запах спиртного, будучи же пьяным он особенно охотно проводил с Бобом обещанные уроки на выживание. Градом тогда сыпались изощрённые удары, пинки, сильнейшие броски. Боб все чаще отступал в конуру, отказываясь от таких жестоких игр. “Слабак!”- определял хозяин. Хорошо ему так говорить, если сам одет в толстую одежду и грубую обувь, да и разве возможно ему, псу, пустить в ход свои зубы по-настоящему. Так, шаловливо когда ущемит за тело, так и то не по нраву - психует.

  А вот за едой он его травить стал совсем зря. Тут бешенство в голову вступает совсем властно, сам не осознаешь, что делаешь. Перегрыз ведь несколько палок и руку разок чуть-чуть не достал, клок из рукава вырвал.

  - Во, это по-моему, - радовался хозяин, - вот такой ты мне и нужен.

  - Зачем выпивши-то к собаке лезешь, - укоряла хозяйка.

  - Моё дело, - хмурился он, - мне собака нужна, не статуэтка на буфете.

                                             

                                                              *           *           *

  Сошел снег. Воздух настаивался терпкими запахами молодой листвы и побегов трав. Из-под ворот унесло ручьем заградительную доску, и к Бобу зачастили гости - Мотря и другие подружки. Вволю кормила луноликая, ласкала, часто выпускала побегать в огород, словом, все было бы прекрасно, кабы ещё не грозы.

  Гроза затмевала Бобу все его страхи вместе взятые. Она ему виделась живой и злобной громадой, что колыхала весь мир, слепила и глушила, не оставляла не единого уголка, где можно было бы переждать её беснование. Зарождение и нарастание грозы он чувствовал задолго до людей и начинал безостановочную ходьбу, скулил в надежде, что заметят его волнение и отцепят, спрячут. Но хозяин на такое возбуждение лишь злился, луноликая недоумевала.

  Но вот гроза становилась совсем заметна - чёрное, переспелое огромной силой небо пускало ослепительные трещины, в землю ввёртывались штопора смерчей, затруднялось дыхание. Безысходность у Боба достигала предела, за считанные минуты он совершал подкоп в сарайчик, где было куда тише и темнее.

  Такие чудовищные норы бесили хозяина, и он лупцевал Боба как никогда жестоко. Уложил было вдоль стены сарайчика бетонную плиту - нора появилась и под нею.

 Вообще-то, в последнее время хозяин занялся Бобом совсем вплотную, участил уроки “на выживание”, для чего-то надолго закрывал в сарае, сутками напролет держал в темноте. Неплохое укрытие от грозы, кабы не голод и скука. Он и здесь дважды рыл нору на волю.

  Одна из таких отсидок закончилось обильной трёхдневной кормежкой и прогулкой. Они пришли в незнакомый двор, где на завалинке сидело немало мужиков. Хозяин отстегнул поводок, и Боб начал знакомство с запахами, оставлял свои меты. Стало ясно, что здесь обитает собака. Да вот и она сама - рыжая, короткомордая, почти безухая, с массивным телом и обрубком хвоста. Боб с удивлением смотрел на спешащего к нему собрата, на его губы, вздернутые в злобном полуоскале, да никак он шёл в атаку?!.

 Рыжий скакнул, и зубы щёлкнули у горла Боба. Мужики одобрительно зашумели.

  - Взять его, Боб!- приказал хозяин. - Не тушуйся, разделай на запчасти этого интел-лигентишку.

  Бобу показалось вначале, что это всё-таки игра, несколько необычная, но игра, и он запрыгал вокруг рыжего, приглашая его делать то же самое. Тот потоптался на месте, неуклюже поворачиваясь за противником, и снова скакнул. На этот раз его зубы прихватили кусочек кожи у правой лопатки. Боб взвизгнул и, поджав хвост, отбежал. Что за дурость, вот так, ни с того ни с чего кусаться. Но рыжий опять шёл на сближение. Боб увернулся от выпада и вновь отступил.

  - Сожри его, Цезик! - заорали мужики. - Задави этого колхозника!..

  - Шалава! - ругался хозяин. - Слабак!

  Мех напитался, и кровь зачастила на землю. У рыжего расширились ноздри, оскал стал ещё более зловещим, а движения торопливее. Он атаковал, атаковал прямолинейно и однообразно, он желал смерти Боба и намерения этого не таил, не оставлял даже крохотной надежды на какой-то другой исход поединка.

 Это был враг, смертный враг! Боб понял это, и обескураженность исчезла, он взъярился и враз преобразился - на холке вздыбилась шерсть, уши залегли на затылок, зубы оскалились. Рыжий на такое преображение даже чуть приостановился от удивления.

  Боб скакнул в одну сторону, другую, вперёд и на ходу хватанул рыжего за бок. След, как от ножа. Хозяин хохотнул.

  - Я же говорил - у него волчий прикус. Отлично, Бобушка, снимай с него фрак!..

  Рыжий всё также собранно спешил сблизиться. Игры, “уроки на выживание” с их коварными, порой непредсказуемыми пинками, вообще-то, пошли Бобу на пользу - он немного овладел искусством ложного маневра и внезапного нападения, ну а природной резкости и силы ему было не занимать.

  На этот раз он не стал поджидать рыжего, а сам устремился ему навстречу. Усыпляющий скачок, и зубы оставили на боку рыжего кровавый след. Но Боб не стал далеко отскакивать, закружился вокруг. Рыжий не успевал поворачиваться за противником и дважды получил укусы со спины.

  - Да он же его в бинтики испластает, - хмыкнул кто-то.

  - Так держать, Бобушка, так держать, родненький!..- заклинал хозяин. Боб ещё и ещё раз рванул ненавистную шкуру. Рыжий истекал кровью, он искал тесной лобовой схватки и досадливо гавкал на непонятную пляску. Боб же, нащупав слабину, обрел дерзкую раскованность, несколько укусов едва не достали до горла, он даже позволил себе чуть сбавить темп. И тут же случилось непоправимое - рыжий в отчаянном броске достал его и намертво вцепился в бок.

  - Всё, - перевел дух кто-то, по всему, хозяин рыжего, - отплясался твой цыган.

  Боб попытался утянуть за собой рыжего, оторваться, но от боли и тяжести завалился набок. Рыжий, морда до глаз в меху, поглядывал удовлетворенно, да, мол, отплясался. Боб взвыл и отыскал взглядом хозяина. Тот жадно курил и отплевывался презрительно:

  - Слабак!.. дворняга!..

  - Кабы к передку поближе хватанул, - подосадовал хозяин рыжего, - а так ждать ещё минут десять придётся, пока поджуется к горловине...

  Мужики, тихо переговариваясь, усаживались - интерес к схватке пропадал.

  Но беспомощный стон Боба длился секунды. Зубам ещё нашлась работа, он уже неистово грыз морду рыжего - рвал мышцы и сухожилия, кожу, ухо, прокусил глаз, а потом искромсал лопатку и стал вгрызаться в загривок. Боль за боль, кровь за кровь!

  - Да ведь он его так так и до мослов обгложет, - нервно хихикнул кто-то. - Вот это темперамент!..- Зрители опять повскакивали, прикашливали волнительно, переминались с ноги на ногу, много курили.

  А Боб грыз и грыз безостановочно загривок, в одном месте, в глубину, будто почувствовал, что именно такая нацеленность, торопливость его непременно спасут. Зубы добрались до кости позвонков, щёлкали перегрызаемые хрящи, а он всё грыз, грыз и грыз...

  В уцелевшем глазу рыжего появились сполохи растерянности и непреносимого страдания, но тем не менее, не распуская хватки, он все ближе и ближе подвигался к горлу. Так и лежали они, утробно рыча, упрессовав огромный мир в точку ярости и боли.

  У Боба начало мутиться сознание, грызть холку стало совсем неудобно из-за движения рыжего к горлу, он стал примериваться к другому месту, пониже, но тут рыжий задёргался, попустил когти, глаз закатился за полуопущенное веко, и тело обмякло.

  - Нерв перегрыз волчара, - постановил кто-то, - да-а, вот тебе и колхозник...

  Их облили, и Боб недоуменно, со злобным рычанием осмотрелся, выныривая из тесного мирка схватки. На морду ему набросили воняющую бензином телогрейку, кто-то ножом разомкнул челюсти рыжего, говоря при этом:

  - Ты смотри, на ком споткнулся... да-а, сплошные убытки - шкура и та в клочья... Брось, зачем ты, может отойдет еще!..

  Ахнул выстрел. Боб испуганно забился, но хозяин уже тянул его к себе за поводок, гладил, похлопывал и даже поцеловал в нос.

 

Последняя гроза хозяина

 

 Не обижай голыша, у голыша тоже душа.

Как ручки сделали, так спинка и износила.

Аль моя плешь наковальня, что всяк в неё толчет.

 

Недели две Боб жил совсем припеваючи. Ласки самого хозяина, отменная еда, прогулки. А потом всё пошло по-старому. Незаметно, как пришла, так и ушла луноликая. Ладно хоть понемногу стала подкармливать хозяйка Мотри, да прибегал мальчишка с объедками - луноликая присылала. Хозяин же теперь стал исчезать на недели, сильно похудел, прочернел, как всегда чему-то презрительно усмехался.

  Пришел сентябрь, пали первые листья, грозы совсем было забылись. Но лето на прощанье решило еще показать себя - на несколько дней установилась небывалая жара.

  В тот день, после полудня, Боб заволновался - приближалась гроза.

  Вскоре потемнело. Ломаные лезвия стали бесшумно пока полосовать мрачную окраину небосвода. Чуть позже начало долетать и добродушное ворчание грома. Но вот трава и листья сникли - мир застыл в покорном ожидании буйства стихии.

  Боб копнулся под плиту - бесполезно, земля засыпана крупным щебнем и плотно утрамбована. Стал пробовать оборвать цепь, в ответ лишь снисходительное звяканье неразлучницы.

  Ворчание грома переросло в оглушающий треск, возникающий уже одновременно со слепящими разломами над головой. Зашумели листья, зашуршала влекомая ветром газета, стукнули первые капли о жестяную обшивку сарая, какая-то женщина испуганно кричала домой ребенка.

  И тогда Боб ухватил зубами жесть, за отогнутый край листа, потянул что было сил - не поддается. Ещё несколько рывков, тоскливый осмотр неба и временная слепота от вспышки, оглушение треском. Снова рывок и снова!.. И жесть пошла, проскочила шляпку гвоздя, надорвалась. Он утроил усилия, и порыв пошел дальше, полосой обнажилась стена, вертикальные бревешки в полуметре друг от дружки. Там, в сарайчике его ждали уютный мрак и тишина. Хлынул ливень.

 Уже совсем исступленно, не чувствуя боли, он рвал обшивку. Обломил и выдрал застрявший коготь, резал о рваные края лапы и морду, обкалывал зубы. Наконец протис-нулся в сарайчик, моментально выкопал нору и забился туда мордой вперед. Помаленьку затих, потрясаясь от крупной дрожи.

    Хозяин пришел в сумерках. Как снарядом, восхищенно покрутил он головой на изуродованную стену. Бил как никогда усердно. Сломалась палка, взял кусок кабеля. Боб перестал даже визжать, только вскидывался и немо разевал пасть. Когда хозяин поскользнулся и упал, торопливо уполз в конуру. Но он и туда принялся тыкать черенком лопаты. И тогда в голову Боба качнулась волна большой обиды и нарастающей ярости. Негромко зарычав, он ухватил черенок зубами.

  - Вот как даже?!.- изумился хозяин и стал тыкать еще сильнее, а затем стал вытаскивать его за цепь наружу. - Ид-ди сюда, я тебя, шакала, вздрючу нынче по-настоящему!..

  Но Боб уперся в края лаза, и хозяин, поскользнувшись, снова упал. Боб высунулся, зарычал ещё громче, и было в его позе столько отчаянной решимости постоять за себя, что хозяин попятился.

  - Ладно, - он стал выводить мотоцикл, - тебе повезло, Бобик, что дома нет ни одного патрона, но я перезайму, ты не скучай, я быстро обернусь...- Уронил мотоцикл, и упал через него. - Но-но! не балуй, “явушка”...- Он был очень пьян в этот вечер, да еще земля после ливня, как намыленная. Мотоцикл взревел, и звук затих в отдалении.

 

  Боб снова забился в нору. На этот раз головой наружу. Поскуливая, лизал изуродованную лапу, место, где был коготь. Гроза напоминала о себе лишь дальними беззвучными сполохами. Как-то враз, резко похолодало. Боб устал, промок, ослаб от голода, но помалу угрелся и стал подрёмывать, изредка сторожко поводя ушами на посторонние звуки. Но они, в основном, привычные: прошуршала по своей тропе к помойке крыса, громыхал дальний поезд, тукали о жесть редкие капельки, прочавкали чьи-то подошвы, взбрехнула Мотря...

  Ни с того ни с чего в полусне Боб тихонько завыл.

  - Чего вещуешь-то, черный?- бросила через забор кусок хлеба хозяйка Мотри, пробор-мотала еле слышно: - На себя, на себя кличешь...

 

  Хозяин явился глубокой ночью. Без мотоцикла. Боб слышал, как он шёл по улице, долго шёл, медленно, опирался на поскрипывающие заборы, стонал, ругался вполголоса. Грязный, окровавленный, в руках расколотый шлем, в слабом свете дальнего фонаря, что освещал его до пояса, смотрелся он жутковато. Закрыл ворота и упал, сильно ударясь головой о крыльцо. Взял гвоздодер в сарае и потянул за цепь.

  - Ты д-думаешь, я из обещалкиных?.. д-да я тебя и вручную...

  Боб стал задыхаться и резко подался вперед. Хозяин упал, но цепи не отпустил, не вставая, подтянул его ближе и ударил. Бобу стало понятно, что все удары до этого наносились больше для устрашения и были щадящими. Этот же удар, сделанный пьяным, даже вскользь, из неудобного положения, мог стать смертельным - раздробить череп или даже переломить хребет. Боб всё-таки вырвался и забился в сарайчик. Но цепь снова натянулась, цепь властно влекла его к завершающему удару, и тогда он снова зарычал, глухо, яростно и безысходно. Перед ним снова стоял враг, на этот раз в человечьем облике.

  Боб ещё раз резко подался вперёд, вновь приём прошел, хозяин упал и  выпустил цепь. Но Боб не убежал, остался на месте, чуть  припав на полусогнутые лапы и оскалясь, продолжал вести на одной, невысокой пока, ноте рычание.

-              Вот как даже, - озадаченно сказал хозяин и стал подступать совсем мелкими шажками. Боб был почти неразличим, в его союзниках были чёрная шерсть и темнота, фонарный свет в глаза противнику и его опьянение, хозяин же против белой стены смотрелся четко.

 - Н-на!..- хакнул он, и железо, овеяв ухо, глухо тюкнуло в землю. И тогда Боб скакнул и цапнул его за ногу. Хозяин шарахнулся назад, сухо треснула штанина, и снова упал. Нападение его почему-то развеселило.

  - Хо-хо! бунт на корабле...- Поудобнее вложил в ладонь гвоздодёр, замахнулся и начал подступать совсем осторожно, как по льду, глаза заблистали азартно. Бормоча разную несуразицу, поглощенный подготовкой удара, он не слышал того, что слышал Боб. У ворот остановились двое мужчин, переговаривались тихо.

  - Не уймется, с собакой воюет... и не заметил даже, подлюка, как человека сбил, со столбушком небось попутал...

  - Сам ведь кувыркался-то как... живу-учий...

  - Сейчас проверим... не живучее Сереги...

  Ворота скрипнули, на лице хозяина остановился луч фонарика.

  - Ну чего еще?! Какого...- он закрылся ладонью. Сбоку возник мужчина, вырвал гвоздодёр и сильно ударил им по голове. Хозяин охнул, замычал, зашатался и, зажав место удара, рухнул навзничь рядом с Бобом. Тот было попятился, но не пустила цепь, придавленная телом.

  - Дай-ка добавлю для надёжности, - сказал мужчина с фонариком.

  - Не требуется, у меня рука лёгкая, эвон как ножонками-то засучил...

  - Отходит, курва... железку-то возьми с собой на всякий пожарный.

  - Да не боись, спишут придурка, как потерпевшего аварию, вон и шлём даже раздавленный валяется. Пошли...

 

  Хозяин, вскоре, застонал, заворочался, руки зашарили по земле, пальцы нагребали в горсти щебёнку, ухватили цепь. Затих ненадолго. Потом стиснул цепь, потянул и перекатился набок. Боб заворчал и уперся. Но и другая рука ухватила цепь, тяга усилилась, и лапы заскользили по земле. Не прекращая стона, хозяин перехватился, напрягся и согнул ноги. Боба теперь отделяло от него не более метра. Под запрокинутой головой курилась парком лужица. Лицо искажено не то гримасой, не то всегдашней ухмылкой, глаза закрыты. Выпрямил и снова медленно согнул ноги, подтянул их к самому животу.

Боб заворчал сильнее, ему не хотелось сближения с хозяином, он, наверняка, что-то задумал и сделает как никогда больно.

  Но сколько же можно?!.

  Цепь натянулась и снова повлекла, совсем укоротилась, осталось немного, ещё одно усилие, и белеющие пальцы ухватят за ошейник, за горло. Пальцы очень сильные и неумолимые.  Страх и безысходность вспышкой высветили в памяти - довольная морда рыжего с зубами в его боку... Рано радовался.

 Боб зарычал совсем грозно, подрагивая напряженным телом, зарычал уже свирепо и отчаянно. Но хозяин так и не внял этому предупреждению, честному и последнему. Все также гримасничая и не открывая глаз, он тянул и тянул за цепь, прогибался и запрокидывал голову, мычал стонуще. Прямо не цепь для него была, а последняя ниточка над пропастью.

  Пальцы ухватили ошейник, шерсть, потянули к лицу...

  И тогда Боб подчинился воплю инстинкта - сомкнул зубы на горле и рванул, сомкнул - рванул и рвал до тех пор, пока не разжались пальцы.

  А они еще некоторе время чуть сжимались и разжимались, как при прощании в крохотное оконце, иллюминатор, где умещаются только ладошка да лицо, не больше.

 

                                                        *                 *                  *

  Тишина. Спит поселок. Утих ветер, разошлись тучи, и объявились робкие звёздочки. Заспанная луна утиралась ветхими облаками. Боб долго ходил, вслушивался, принюхивался. Совсем нехорошая тишина. Залез на поленницу и завыл.

  Эх, жизнь собачья!.. То тишины от гроз ищешь, то сам её тревожишь. И чего душе надобно, чего стонет?

  Окреп, утвердился стон, понёсся над тихими улочками волнами, то стихая, то нарастая. Поздние прохожие ёжились и крестились. Ежились, скорее всего, от мерзкой погоды, что так круто сменила жару.

  Холодная ночь, совсем осенняя. Вообще-то, все нормально - конец сентября, просто осень чуток припозднилась.

 

 

 

     ЧИТАЛКА