ЧИТАЛКА

   

НЕ ТА  МАСТЬ

 

Минькины заботушки

 

Сколько дней впереди, столько напастей.

Не всякий прут по заказу гнут.

Сужено ряжено не объедешь и на кривых оглоблях.

 

Спать больше не хотелось. В комнате хозяйничало солнышко. Минька зажмурился, и веснушки на его вздернутом носике сбились в плотную стайку. Но и веки пронзало безжалостное ко всем засоням майское утро. Промаргиваясь, он подосадовал на мать - и зачем в такую рань открывать ставни.

 В ногах заворочался Сидор. Ох, и красив был котяра! Крупный, чернущий. Короткая шерсть его не блестела, а прямо-таки потрескивала холодными искрами. Янтарные глазищи приоткрылись, воссияли благодушием и смежились. И давай намурлыкивать, и давай - аж пяткам щекотно стало.

 - Пшёл! - брыкнулся Минька. - Ишь, жеребец, развалился... мало тебя ремнем понужают с постели.

 Сидор позевнул, потянулся - вылитый верблюд -  и принялся вылизывать живот. Минька изловчился и всё же спихнул его на пол. Кот недоумённо поглядел на обидчика и, оскорбленно покручивая кончиком хвоста, ушёл. Он и ходил степенно, с долей снисходительного презрения к окружающим, как и все знающие себе цену красавчики. Запрыгнул на сундук, где и продолжил вылизываться да намурлыкивать.

 Кроме сундука в единственной комнате: стол, две койки, буфет с шифоньером да кадка с фикусом, на стуле извечно неисправный телевизор.

 Хоть и мила подружка, пуховая подушка, а, по словам бабуси, стоя растут вдвое. Осенью Миньке в школу - тогда не залежишься. Присел на крылечке и повёл рассеянным взглядом - сарай, банька, обшитая толью, тёмные ворота со столбами на пасынках, скворешня на откренившейся жерди, в углу, за сеткой, попискивали цыплята, на акациях в палисаднике шумно резвились воробьи.

 Раздался призывной посвист. Минька вскочил, осмотрелся, выглянул на улицу - никого. Снова посвист... Скворец! Погрозил ему кулаком. Озорник - то петлей дверной скрипнет, то струйкой забулькает, а то и под жаворонка песню изладит. В ноги холодным носом ткнулся кудлатый толстяк Кудря. Притявкивал на неуловимую руку, что пова-лила его на спину, тормошила грудь, подёргивала за хвост и лапы, а в погоне за Минькой по двору так и вовсе залился звонким счастливым лаем.

 От Кудри отвлек красавец-шмель, от шмеля - бабочка диковенной окраски, черная, с изумрудно-зелёными и оранжевыми пятнышками. Но разве руками их поймаешь, ведь сколько раз просил батю сачок смастерить. Тут он заметил огромного чёрного жука на завалинке. Бык а не жук, еле в спичечный коробок втиснулся. Минька не без опаски подносил коробок к уху - скребся пленник с невероятной силой. Даже Сидор и Кудря боязливо пятились. Не заперев избы и ворот, помчался к другу Николке.

 Мать, отлучась с работы, чтобы позавтракать с сыном, выдать ему кое-какие задания, только и узрела вдалеке его белую головёнку. Улыбнулась удрученно, ну и пострел, кругом бы поспел, закипела работёнка.

                                                 *                     *                       *

 Покраснело, распухло у земли солнышко, таким туда и втопилось. Настал вечер - серый мосток в ночь. Ноги у Миньки подкашивались, спотыкался на ровном месте, где уж тут до всегдашнего прискока. Зато довольнёхонек - почти весь день в лесу пробыл. Случайно за старшими ребятами увязался и, как обещал, ни разу не хныкнул. Даже, когда нечаянно запалили поляну и убегали от двух дядек, а на закорки подхватил Боц. Ох, и силушки в нём, коняга не пацан. Потом, катались на гибких березках, “парашютах”, какие плавно склоняли верхушки под тяжестью сорванцов, стреляли также из самопалов, потрошили сорочьи гнезда...

 Мамка, наверняка, припасла ему вкуснятинки. Поначалу, конечно, напустится, но так - без сердца. Он ведь ей столько интересного расскажет. Как зайца видали линялого, дятла, косулю и даже волка, хотя, может быть, и собаку - далеко ведь стоял. Об остальном, разумеется, молчок, Боц строго-настрого наказал, чтоб ни гу-гу.

 Во дворе Минька остановился. Тоскливо поджалось сердечко, из-за дверей громкий беспорядочный говор - опять батя гуляет. Загустевали сумерки. Двор глянулся чужим и неуютным. Зябко передёрнув плечиками, он шагнул на крыльцо.

 - ...Тихий-то, тихий, а скупу-уущий! - незнакомый мужчина тянул себя за волосы, видно, с досады за того, о ком говорил. - Из песка веревки вьёт, горох шилом хлебает...

  - Я до него до него давно хочу добраться, - цедил отец, - тихо ходит, густо месит... О-оо, Миха! - чтобы получше рассмотреть сына замахал рукой на густой дым. Минька не удержался от гримаски - уж очень несло кислятиной пота и перегаром. Отец смотрел-ся трезвее друга. И мрачнее. Чем больше он пил, тем больше мрачнел. Подергивал себя за тёмный ус, потряхивал шапкой волнистых волос, поводил широкими плечами - к схватке готов в любой миг.

 - Петя, я пойду, пожалуй, - привстал было мужик.

 - Сидеть! Я здесь командую парадом. Миха у меня казак привычный,- потрепал за шею царапучей ладонью. А темносиние глаза лаской не светились, мрачные, злые глаза. Злость всегда как бы усиливала левая разваленная шрамом бровь, чуть он её вверх поведёт - она враз шалашиком, и лицо перекашивается совсем злобно. Мужик протянул колбасы с хлебом, припорошенную табаком карамельку из кармана, по голове погладил. Батя покривился презрительно.

 - Давай-ка, Миха, дуй за матерью, пусть принесёт красненькую.

 - Зачем, Петя?! Да и где она её возьмет, в это-то время?

 - Спокойно, - поднял руку отец, - не встревать!

  - Так...

  - Ты... муфло, чего остришь вопрос? чтобы тебя им прикололи?- И к Миньке, глаз под шалашиком уже совершенный буравчик, - чего рот разинул, сопатый, сто раз тебе повторять?- И к собутыльнику.- Мы что, не имеем права отдохнуть? Ведь трудимся на износ, в одном дружном коллективе, семье, локоть к локтю, коленка в коленку... туша в тушу...

  - Грудь  в  грудь, -  поддержал  собеседник, - глаз в глаз...

 В темноте сенец Минька заплакал, боялся идти по темной улице - там часто теперь бегает огромная псина, спускаемая с цепи на ночь, она уже гнала его разок до ворот,  распустила штанину. Нехотя зажевал колбасу, в уголки рта заворачивали солёные ручейки. Но идти было надо, разве ослушаешься пьяного отца, его он боялся ещё больше.

 

Отец разбуянился

 

Наш Касьян на что ни взглянет, всё вянет.

Кому и чудно, а нам чадно.

Голову сняли, ладно шапку успел вынести.

 

- Мишутка! Сыночка...- ахнула мать и выпустила из рук тряпку.- Да где же тебя черти носили весь день?! Ох, и отлупцую я тебя когда-нибудь! Волосы подпалены, рубашку прожёг, а грязну-ущий!.. да разве напасёшься на тебя одёжки! - отёрла мокрые руки о подол и притянула к себе. - А плакал чего, не батя обидел?

 - Нет-нет!- вздрогнул Минька и умоляюще глянул снизу в раскрасневшееся от работы лицо, - не говори ему, что я плакал, он мне колбасы дал и... конфетку шоколадную.

 - Конфе-етку? ну ты наговоришь, получка нынче, загуляет...- Мать в этом магазине подрабатывала уборщицей - зарплаты швеи ну никак не хватало. - Сыночка, да ведь ты голодный наверно, как волчонок, уработался ведь за день-то. А я сгущёночки достала, а хлебушко свежий, даже ещё горячий, чайку разогреем... книжку вот тебе взяла интересную...

 Миньке стало совсем хорошо, прямо в облако какое будто погрузился, что всегда вкруг мамки. Облако тёплое, уютное, с запахом не то молока, не то хлеба, самую малость терпким потом, но вкусно, а ещё стираным бельем, утюгом, а волосы земляникой...- только она одна, его мамка, так пахнет во всём белом свете.

 - Велел, мам, красненькую принести.

 - Бегу и падаю, красненькую... итак, уже под турахом, рот нараспашку, язык на плече...

 За едой Минька рассказывал о своих похождениях. Мать непритворно ужасалась. А расхвалившись, он выложил всё, даже запретное.

 - Больше из дому ни на шаг, - заключила она, - а Саньку, Боца твоего, увижу, за уши оттягаю, да отцу всё расскажу. Это надо додуматься, мальца с собой в лес тянуть!..

 - Да никто не тянул, совсем наоборот, я сам... да мы ведь недалеко были, мам!- ошеломленно заморгал Минька, - ведь прибьют пацаны за сиксотство...

 - И правильно сделают.

 Зная, что уговаривать её пока бесполезно, Минька улёгся на сдвинутые стулья и стал листать книжку, поглядывая, как она домывает полы. Ох, и работящая у него мамка - всё бы она чего-то тёрла, мыла да стирала, минуты не усидит без дела.

  Ёж у неё в подоле, говорила бабуся, вор на ярмарке не угонится. Пупков запасных много, определял батя, этот сорвёт, другой прилаживает. А краси-ивая!.. Он в нее: и глазами серыми, и носом, и конопушинками. Добрая примета, если дочь в отца, а сын в мать, говорят, непременно быть им счастливыми... Незаметно Минька уснул.

 

 Проснулся на руках шагающей матери. Обвил покрепче тёплую шею, она чмокнула в нос и сплюнула, рассмеявшись, - сопатенький. Засмотрелся на небо, сказочные звёзд-ные россыпи. Загудел далёкий самолет, а вот и глянулся его мигающий огонек. Ринулась вниз звездочка, погасла нехотя её полоска. Вот бы к нам во двор, размечтался Минька, голимое, говорят, серебро. Денег бы им кучу дали. Купили бы они тогда велосипед, даже мопед, исправный телевизор, удочки, коньки, мамке - шубу и сервант, давни-ишняя её мечта. Кое-какие осколки он спрятал бы в укромное место, для мена, там уже есть кое-что стоящее...

 - Мам,- шепнул он, - ты стели мне уж сразу в сундуке, ладно?

 Она кивнула, снова чмокнула в нос и вздохнула.

 

 - О-оо! М-мои драгоценные явились! - отец стал подниматься с раскинутыми для объятий руками, но качнулся назад и рухнул на жалобно пискнувший стул. Мать распахнула двери и форточки, ополоснула в тазу минькины руки-ноги и соорудила в сундуке гнёздышко из тряпок и подушки.

 Красота - нынче можно спать, не раздеваясь. Сундук большой, здесь ещё Минька может вытягиваться в полный рост. Бывает, отец схватывается с кем-нибудь из неуступчивых друзей - стены тогда ходуном ходят, стулья крошатся, и листья с фикуса опадают, а тут ничего, тут, как в танке, - сроду не подомнут.

 Минька поёрзал, устраиваясь поудобнее. Свинец усталости из ног разлился по всему телу, вступил в голову, и окружающее стало потряхиваться в такт сердцу. Красота - звуки тихие, глуховатые, свет не мешает, теплынь, мягко. Можно бы и сразу уснуть, но Минька пересилил себя и припал глазом к щели - за мать побаивался, как бы отец снова не разбуянился. Он такой, завестись, это ему раз плюнуть. Мать наводила порядок. Отец с отвращением всматривался в стакан, крепко стиснутый в ладони, поскрипывал зубами. Друг спал, схоронясь за батарею пивных бутылок. Выпив, батя нахмурился и, вдруг, грохнул кулаком в стол.

 - Любка! Когда на столе варево будет?!

 - Тише ты! - зашипела мать. - Ребёнка разбудишь.

 - Чем быстрее, тем для тебя лучше! - Сотрясение от кулака снова толкнулось в стенки сундука. Собутыльник очумело повел глазами.

 - Нельзя так, Петя, дети же кругом...

 - Не встревать! могу мослануть!

 Мужик покивал и засобирался, многословно благодаря за гостеприимство.

 - Спасибо кувшину - он развел кручину, - процедил отец, - ты... ты такой редкий гость, а ведь мимо часто ходишь...

 - Хожу, хожу...

 - Так вот, в следующий раз будешь проходить, то...- отец поднял руку, не давая хода новому потоку благодарностей, - то проходи, проходи...

 Прихватив недопитую бутылку со стопкой, вышел провожать его во двор.

 

 - Где тут мой мышонок серенький? - заглянула мать и чмокнула в щёчку. - Сейчас, сей-час все баиньки улягемся, вот только посуду ополосну да пол подотру - свежо-оо спать будет, хорошо. Папка у нас нынче, вроде, смирный.

 - Сплюнь, - посоветовал Минька. Он стал таращиться на спиральку лампочки, инте-ресно, посмотришь пристально, а потом никак не отморгаешься, пока сама не растает. Сон взял свое. Замелькали бессвязные сцены видений.

 ... Вот он летит с березы - сорвался, проносятся у лица ветки, попустело нутро, замерзла от ужаса кожа, и пропал голос. Напрягся в ожидании удара. Но что это?! Вертикаль падения угибается, все также, с нарастающей скоростью его понесло над землей, он перестал кувыркаться, даже приноровился ногами отталкиваться - вроде как побежал огромными скачками, а руками только и успевал отталкивать встречные березы. А пустота ужаса из нутра не ушла - горизонтальное падение да и только. Сопутствующие падению страшливое ликование, восторг, прущий в горло, а краешком сознания, с подмесом толики разочарования - сплю ведь, сплю!

 ... А вот он на закорках Боца влетает в хозяйственный магазин, и пошла потеха - да-вай скакать по прилавкам, топтать кастрюли и тарелки. А продавец верхом на огромном Сидоре следом, печатками мыла швыряется. Вот одна летит в голову, Минька еле уворачивается и начинает падать с Боца, дергается что было сил, пытаясь сохранить равновесие, и просыпается. Но громыханье посуды не стихло. Буянил отец - опрокинул стол и теперь пинал всё подряд.

 - Супишки она на маргарине сварила, сука... сама ты его жри! - он подступал к матери. Та спиной у печи с притиснутыми к груди руками, округлившиеся глаза искрятся слезами.

 - Ма-аамка!- стремительной пружинкой скакнул Минька к ней на руки. Но отец уже успел ударить. - Не надо, папочка!- припал щекой к её холодному бледному лицу, ощутил теплый ручеёк из разбитых губ. - Ну папочка, ну ми-ленький! не на-аадо!

 - Мя-ааса она сыскать не могла кусочек! у-уу, курва!..- Мать снова ойкнула, дёрнувшись.

 - Ну, папочка! не на-адо!..

 

 Вновь покачивается бездна неба с искрящейся галькой звезд. Зловещая и холодная бездна. Минька ёжится, напрягается, унимая дрожь. Мать кутает его в полы кофты, поглаживает спину, но и сама не справляется с ознобными волнами, то и дело вздыхает трясуче. Свежи ещё ночи в мае.

 

У бабуси

 

Хорошо вширь да высью, а ну-ка рылом в землю.

Где чается радостно, там встретится горестно.

Придёт счастье, и с печи сгонит.

 

 -...Ах, он поганец, опять руки протягивает! нет бы ноги!- ругалась бабуся. - И кто бы ему испёк пирог во весь бок, перевалил с полена на оглоблю. Не сюда тебе, Люба, идти нужно, а прямиком в милицию. Гони ты его в шею, пока не поздно. Не уродина собой - сосватают ещё...

 - И что за характер, тобой хоть полы мой, не-ет, не в меня ты, доченька, я бы сама давно уже этому дураку виски прополола. И-ишь, руками он привык рассуждать. Отсохли бы по корень такие рассуждалки, дал бы бог такой благости... Прости меня, господи, за просьбу неурочную, - пробормотала она вполголоса, крестясь и мельком взглядывая на образа в углу, где Никола-чудотворец со всегдашней готовностью уже благославлял воздетым трехперстием любую из её просьб.

 Кроме иконы в тесной комнатёнке полукомод, стол с койкой да большая русская печь, где сегодня бабусе и спать.

 - Ведь вы ребёнка кончаете, доченька, зазря что ли этот раз у него весь живот сыпью обметало, из-за нервов ведь. Пей молочко, золотце, пей, да медка побольше черпай, сухарик вот этот и погрызи, он зубикам твоим полезный, его мышка точила... За-ради чего живешь, доченька? А ну опять бы не достучалась, я ведь глухая уже, опять чужих людей булгачить. Почти десять лет живёте и всё голь перекатная... Тебе ведь в кошель окромя зуботычин и складывать нечего. У него не в горсти с карманом дырка, а в глотке, такую дырку не заштопаешь. Гони ты его, не мытарься!..

 Минька согрелся, успокоился и увалился на бабусину перину, накрылся с головкой - красота! Сюда батя даже носа не кажет, бабуся - гражданка боевая, так может кочергой понужнуть.

 И что за характер у бати такой дурной? Вон у Боца батя пожарным инспектором работает, в военном ходит, тоже пьёт, да ещё как, под рученьки, бывает, из машины выводят, а семья у него превыше всего, дом - полная чаша. И всегда он с улыбочкойй, с шуточкой - мировой дядька. Вот бы так перелицевать и батю, пусть пил бы сколько влезет, только не буянил. Минька наладился было дремать, как внимание привлекло то, что голоса стали потаёнными. Сделал отдушину, прислушался.

 -...Ты не отмахивайся, не отмахивайся, не мечи в окошко чего немножко. В вино её подольёшь и поднесёшь за ужином. Вот посмотришь - тише воды, ниже травы станет.

 - Да-а, с такой жизнью любой чепухе не хочешь, а поверишь.

 - Чепухе-е... тридцать лет, а ума всё нет. Люди на своих рёбрах всё это испробовали. Много, доченька, разных возможностей есть помочь нескладной семье. Взять вот кошку, ведь каждому двору - своя масть. У нас испокон века только трёхшерстки велись и никакие другие. Сидорка ваш чёрный не ко двору масть, сменить бы надо, зачем судьбу искушать.

 - Ну вот, сыскали крайнего, - рассмеялась мать.

 - Закатилась пустосмешка, с тобой натощак ввек не сговоришься, нет бы старых людей слушать, да на ус мотать, глядишь, ночлегу на стороне не искала бы...

 - Ты бабаньке-то не перечь, мамка, - высунулся Минька. - Вон как губа треснула, ладно не зубы. Мне ещё расти да расти, пока заступаться начну, также подвешивать...

 Мать рассмеялась пуще прежнего и бросилась тискать и чмокать его куда ни попадя.

 - Чадонюшка ты мой ненаглядный, защитничек родненький!- Минька тоже смеялся, но больше от щекотки. И еще немного удивлялся, ну и фокусница - хохочет, а глаза плачут. Тоскливые совсем глаза, печальные.

 

Озарение Миньки

 

Счастливому и промеж пальцев вязнет.

Желанный кус да не мимо уст.

На ком скрутится, на том и смелется.

 

Минька сидел в сарае и занимался своим любимым делом - перебирал содержимое потайного ящичка. Рядом посапывал дремлющий Кудря. Чего только не было в этом ящичке: и куски цветного плекса, и внутренности ходиков с кукушкой, и обломок финки с красивой наборной ручкой, и пистолетные гильзы, и пули, и подшипнички. Имелась также баночка с мягким серебристым металлом - натрием, залитым керосином, натрий мялся пластилином, но быстро нагревался на воздухе. Баночку эту красивую, темнокрасного стекла спёрли из школы мальчишки. Выскочили на перемене и торопливо сунули в кусты, а рядом случился незамеченный Минька. Что делать с находкой, пока не знал.

 Основным же сокровищем ящика считался обрезок ствола малокалиберки, примерно на треть  основной длины. Его выронил один из друзей отца, когда вздремнул в их дворе под воротами. За ствол Боц предлагал дамский велосипед без переднего колеса и руля или два тома французских сказок, складень о семи лезвиях и бить морду любому из обидчиков в течении месяца. Минька не спешил, ствол мог пригодиться и ему самому. Того же батю нужно ведь как-то перевоспитывать. Через годок-другой Минька сделает пистолет и хорошенько его припугнёт, даже подранит, когда тот разбуянится. Пистолет, наверняка, его образумит, охотка “рассуждать” кулаками враз пропадет.

 А ствол - силища! Этот раз Николка достал патрончик, и они стрельнули, разбив капсюль отверткой. Толстую дверь сарая прошило, как промокашку, на выходе из неё пуля выломила целое бревно и улетела куда-то в сторону площади. Николка за ствол предлагал настольную игру “хоккей”, двухпудовую гирю и приклад от винтовки. Нет уж, дудки, пусть полежит до поры, до времени. Он решил даже прятать его пока отдельно.

 Вспомнив про Николку, он помрачнел. С полчаса наза они с ним цапнулись не на шутку. Минька потрогал царапину на щеке, и что за бабские приемы, ногти в ход пускать. Зато он ему нос расквасил. Заспорили, чей батя мастеровитее. Тут шоферишке до столяра-краснодеревщика вовек не дотянуться. Батя комод запросто делает с разными резными финтюклюшками - мастер. Золотые руки, гордо говорит мать. Ма-астер, кривится бабуся, тропку топтать в кабак. Тут, действительно, перевес у Николкиного бати, этот не пьет уже года три, с поры, как вырезали полжелудка. А то, что прёт домой всё, что плохо лежит, на машине, против отцовских разгулов - совершенное достоинство.

 Минька стал любовно отирать ладошкой и без того блестевший ствол, вздохнул, и непроизвольно вскипели слёзы, вспомнил, как недавно отец нашел у матери припря-танные, скопленные на велосипед деньги. Отобрал, пропил, да еще поддал за утайку. А ведь трезвый, он не такой уж и плохой человек. Минька вспомнил, как однажды отец смастерил удочки, и они пошли рыбачить. На диво окружающим, а самому себе ещё больше, он выдернул огромного окуня, как он приблудился в обмелевшую загаженную речонку, все только удивлялись.

 В другой раз отец смастерил из стальной дуги конных грабель красавец-арбалет, что пускал стрелы в невиданную даль. Пацаны онемели от зависти. Но красавца вскоре пришлось уничтожить, после того, как пришел взволнованный сосед, принёс стрелу и объяснил, что из-под небес она вернулась прямиком к нему в уборную, пробив толевую крышу и, наверняка, пробила бы голову, отнеси её ветерок на десяток сантиметров южнее.

 Вспомнилось и то, как отец купил коробку конфет, она и поныне стоит в буфете за посудой. А в другой раз принес диковенные коньки, с зубцами на носах - фигурные, размеров на пять больше... Припомнить ещё что-нибудь хорошее не удавалось, Минька который раз вздохнул - совершенно нет покоя от бати через его пьянку, помог бы кто поскорее пистолет смастырить.

 В проёме двери возник Сидор. Зашел и против чёрных стен как растаял, одни глазищи видны жутковатыми светляками. Подошёл ближе, уставился, чем это, мол, ты, такой-сякой, запретным занимаешься? Миньке стало не по себе - ходит привидением, таращится своими сатанинскими гляделками. Кудря и тот даже заерзал как-то заискивающе.

 - А ну-ка, пшёл отсюда! - прикрикнул Минька и замахнулся. - Брысь! тебе говорят!..- Кот медленно сморгнул, но с места не стронулся. Пришлось бросить щепкой. - Бах! - сказал Минька, наблюдая в дырку ствола уходящего Сидора.

 Именно в эту секунду и обдало его сквознячком жутковатой идеи. Вспомнилось бабусино - “не та масть”. Точно-точно, стал припоминать он, ведь всё доброе происходило, когда в их доме ещё не было Сидора. И вообще, ведь не зря, наверно, люди так боятся черных котов, плюются через плечо трижды, если дорогу перебегает чёрная кошка, а тут под одной крышей, каждодневно под ногами путается.

 Минька живо представил, как Сидор исчезает, и жизнь ихнего семейства в корне меняется. Они ходят в кино, ездят за ягодами и грибами, рыбачат, а с получки отца ходят по магазинам за обновками и игрушками. Мамка будет только гадать, с чего бы это всё свершилось? и радоваться. А он, знай себе помалкивает да посмеивается над нею, недотепой.

 Он проследил, куда отправился кот. Как всегда увалился скотина на травку, в тень, и с ходу задремал. Минька немного подумал и вынес из дому смоченный в супе кусочек хлеба. Кот без особого восторга съел предложенное, для чего пришлось одолеть метра два по направлению к бане. Рядом пританцовывал Кудря, умильно склонив набок мордочку, быстро покручивая хвостиком. Пришлось выделить кусочек и ему. На второй раз Сидору был предложен кусочек мяса, но шагать за ним пришлось аж в баню. Минька с торжеством захлопнул за ним дверь.

 

Начало борьбы. Взрыв. Отравление

 

 Надеючись и кобыла в дровни лягает.

Час придёт и пору приведёт.

Счастье мать, счастье мачеха, счастье бешеный кобель.

 

В баньку  они не ходят уже давно - прохудился бак. Через несколько дней обжора Сидор протянет ноги от голода. Минька даже поёжился от ворохнувшейся было предательской жалости, представив, как всё-таки нелегко придётся коту. Через оконце было видно - Сидор развалился на полу и уже смежил глазищи. Прохлада его устраивала.

 Остаток дня Минька провёл как на иголках, Рано утром примчался от бабуси на про-верку. Кот - само недоумение - сидел у оконца, а при виде Миньки требовательно мяукнул и направился к двери, полагая, что недоразумению пришёл конец. Но дверь не открылась. Лишь спустя три дня Сидора случайно выпустил отец, который проводил энергичные поиски припрятанных по пьянке денег.

 Тогда и наткнулся на потайной ящичек. Привлекла баночка. Отвинтил пробку, понюхал, слил керосин.

 - Натрий металлический, - прочел он на бумажке, - вот шкет и где только находит...

 От донышка ни в какую не отклеивался серебристый мягкий комочек, тот самый натрий, и он решил размочить его водой. В баньке, примерившись, направил воду из ковша в узкую горловинку. Произошло же совсем необъяснимое явление - в баночке что-то фыркнуло, зашипело, и ахнул мощный взрыв, слепящий и оглушающий. Отец попятился и, сшибая тазы-вёдра, упал и во двор выбрался уже на четвереньках. Из дверей валил густой белый дым. Выскочила мать, через забор тянула шею вездесущая соседка Колобынчиха.

 - Где Мишка?- прохрипел батя, танцующие пальцы никак не могли взять папиросу из пачки, ломали одну за другой спички. Мать пришлёпнула на его рубашке несколько тлеющих дырочек, пожала плечами, играет, мол, где-то, где же ему ещё быть, улыбалась потаённо - смотрелся её Петя совершеннейшим дурачком.

 - Башку отверну гаденышу, - он осторожно потрогал многочисленные волдыри на горле и подбородке, - чуть поднял бы выше баночку, шары точно выхлестнуло...

 За Миньку мать не тревожилась, ребёнка он не трогал - рука очень тяжёлая, зашибить опасался. Дым развеялся, и он с опаской вошёл в баньку. Осколки от баночки торчали даже в потолке.

 Жаба под полом, после некоторых сомнений, всё же решила покинуть обжитое место в столь желанных для неё влажности да прохладе - то кот в надрыв орёт, то взрывы какие-то, беспокойное, словом, место. С тем и удалилась через водосточную трубу под сипловатый матерок отца, осмысливающего явление.

 

 Сидор обновлённым, изумлённым взглядом подолгу задерживался на мальчишке, столь мрачно с ним пошутившим. Минька поёживался, избегал кота, его дьявольских глазищ. Мысленно проклинал отца, и чего суётся, куда не просят, отдаляет от себя же распрекрасную житуху. Прошла неделя выжидания, а там снизошло и новое озарение.

 

 Он припомнил, что мать уже несколько раз строго-настрого предупреждала его не прикасаться к литровой бутыли с кислотой, к разложенному по углам отравленному корму. Действие этого яда он разок видел. Как-то вечером на середину комнаты вышла вялая мышь, заставив вспорхнуть заверещавшую мамку на стул. Оказывается, пришелицу мучала предсмертная жажда, настолько непереносимая, что такие пустяки как люди и кошки ею уже всерьез не воспринимались.

 Крупу из кулёчка Минька перемесил с фаршем и предложил Сидору. После некоторых сомнений котлетка была съедена. С обмирающим сердечком Минька стал следить в окно за дремлющим котом. Прошло пять минут. Десять. Безмятежная поза не подтверждала близость кончины. Миньку покинуло волнение, он уже со злостью смотрел на неуязвимого обжору.

 Но вдруг Сидор насторожился. Встал, затравленно озираясь, коротко мяукнул. Раз, другой. Пошёл к дому - раздумал, к огороду - раздумал, в палисаднике его вырвало. Неторопливо прошел в огород и пропал в зарослях конопли. С этой минуты Минька уже по-настоящему возненавидел кота, так цепко держащегося за жизнь, за их семью. Сомнений больше не было - Сидора питают беды и горести, что переносят они с мамкой. Чем их больше, тем краше ему жизнь.

 А в палисаднике, при дележке вкуснятины, что исторг желудок кота, повздорили соседские куры. До того оно им понравилось, что старательно взрыхлили  участок, где лежало лакомство. А еще минут двадцать спустя все четыре с затухающей энергией елозили под акациями, доотказа разевая клювы в немом проклятии тому, кто властной и неумолимой рукой вынимал их души из только что безотказных и радостных здоровьем тел.

 Владелица птицы, Колобынчиха, скандал закатила знатный. Мать ничего не понимала, но, на всякий случай, извинялась.

 - Объели вас мои курята?! - колыхала необъятным животом и грудями соседка. - Так заделывайте прорехи в изгороди!  Штакетин не на что взять?! Так водку поменьше жрать надо!  Листики опавшие у них хохлатки мои поклевали, стручков-червячков, так за это спасибо говорят! - Левой рукой Колобынчиха подбоченилась, правой - дирижировала, помогала убийственности слов.

 Минька прижался к материнской ноге, смотрел исподлобья.

 - Нашли над кем измываться, над старушонкой вдовствующей...

 Она бы много чего ещё сказала на потеху зрителям, да из-за угла вывернул отец. Шел он, сосредоточенно глядя под ноги, осмотрел собрание, и отвлеченность сразу дала себя знать - его резко качнуло в сторону. Для верности сел на лавочку и осведомился насчет причины сборища. Язык его слушался, как и ноги, только при очень тщательном проговоре каждого из слов. Колобынчиха пылко объяснила ситуацию. Покуривая, он рассеянно слушал, но суть уразумел и разулыбался.

 - Такое только Миха мой может, - сказал он гордо,- дотошный растет, прямо Менделеев, - доверительно тронул руку соседки, сронив на её кофту пепел. - Этот раз меня за малым едва на куски не разнесло, чуть бы дозу крупнее и нынче, как раз бы девять дён праздновали, кисель хлебали и вспоминали, какой я распрекрасный был человечек... Через месяц, теть Нюсь, он весь квартал сожгёт, поверьте, за ним не заржавеет. Ох, и башка, и в кого?.. родня - пенек на пеньке... а курей травить, ему раз плюнуть, ладно ещё не нас с вами, царствие вам всем небесное...

 - Я тебе дам царствие, залил шары-то бесстыжие и несёшь околесицу! - зло сплюнула Колобынчиха. - Ты мне давай за курей плати, алкоголик, или таких же несушек возвертай. Сейчас к участковому пойду, пусть через закон взыскивает!

 - Цыц! ты, клушка!.. пшла! - отец досадливо отмахнулся. - Разговори-илась... Скопро... Ском-про-ментировать меня хочешь для ментовки? Подохли с голоду, так подкинула дурачкам, чтоб себе без убытку... Я сам пойду в милицию заявлять, поняла?! Ты видала, как я их травил-давил?! - он встал и шагнул к ней, бровь угрожающим шалашиком. - Чем они отравлены, что показала экспертиза? Сколько им лет? Клички? Адреса?..

 - Чокнутый! - попятилась Колобынчиха.

 - А если это тепловой удар? Групповое самоубийство? Старость, чума, триппер?! - он уже крупно шагал за отступающей соседкой. - А-аа, так зачем тогда, ты, своим тараканьим черепом развиваешь здесь убогие версии, клевещешь, отравляешь самочувствие окружающим гражданам?!. Миха!..- обернулся он и шагнул в сторону для равновесия. Прицелился пальцем в Колобынчиху, затем в её дом. - Завтра взорвать... сравнять с землей!..

 - Чокнутый! - соседка протиснулась в собственный двор, торопливо заперла ворота и только тогда перевела дух.

 

Сделка. Найм Боца.

 

Либо в стремя ногой, либо в пень головой.

Кто мудрён, у того карман ядрён.

Захочешь добра, посей серебра.

 

- Да смелее вы там, не закрыто ведь...

 - Ага, а собака?

 - Ой, что там за писк, никак Мишка? Заходи, Ширмач не кусается, он давит... да шучу, не убегай, он же на цепи...

  Минька с завистью оглядел двор - штанга, турник, гири, мячи, спортивный велосипед... Боц не по годам крупен и силён. С ним, третьеклассником, бороться на равных могут лишь кое-кто из пацанов года на три-четыре постарше.

  - Чего хотел, Михаил?.. Почитать никак чего-нибудь спросить?.. Слышал-слышал, только отщёлкиваешь книжки-то...  Минька потупился смущенно, буквы он знал, но слов складывал совсем мало, штук пять от силы.

 - Есть у меня одна книженция запретная, “куль на рею” называется, это у банды пароль такой был, ещё у них мода была убитых на части разрезать и съедать, там даже картинок цветных, кровавых много, в обморок-то не грохнешься? Только смотри, никому... чтоб могила, только на вечер даю...

 Вынес из дому и, воровато косясь на окно, перегрузил в Минькину пазуху огромную книгу. Минька аж охнул от тяжести, но как можно непринуждённее выпрямился и тоже скрытно посмотрел на окно. Сквозь стекла смеялась мать Боца, что-то говорила и грозила сыну пальцем.

 - Посиди пока на лавочке, Михаил, я переклюну быстренько...

 Книжка Миньку разочаровала. Там рассказывалось и показывалось, как нужно готовить разную вкуснятину. Его зазвали в дом. Пригласили к столу, но он отказался. Мать Боца учительница, а поэтому интересовалась, что может уже Минька делать перед первым классом, каковы условия для занятий дома, если отец пьяный.

 Он сказал, что можно у бабуси, но ещё лучше в его просторном сундуке, куда только не помешало бы лампочку протянуть или фонарик хороший достать. В сундуке-ее?!. глупо захлопала она ресницами и сразу ушла в другую комнату, откуда подрагивающим голосом разворчалась на неиссякаемое племя “тварей забулдыжных”, на что отец Боца озадаченно царапал затылок и подмигивал Миньке с сыном, и чего, мол, с баб возьмешь.

 - Слушаю вас, молодой чемодан, - уселся на лавочке Боц.

 - Знаешь, Сань...-  Минькины зубы часто зацокали на откусываемых заусеницах.

 - Ближе к делу.

 - Знаешь... Помнишь, ты просил ствол... махнуться хотел?

  - Короче!

 - Я согласен с тобой на мах, только ещё одно дело надо бы...- зубы вновь зацокали на заусеницах и ногтях.

  - Да хорош тебе, - отвел Боц его руку ото рта, - давай чего-нибудь одно, или трепыхай языком, или ступай домой и грызи там свои ногти сколько тебе влезет.

 - Кота надо угрохать, блудит шибко, - выпалил Минька и густо до корней волос покрас-нел.

 - Много хочешь, Михаил, за однй железку, давай что-нибудь одно.

 - Да ты что, Сань... мне Николка знаешь чего предлагал...

 - Вот к нему и иди, - позевнул Боц, - так тебе просто, думаешь, животное убить насмерть... да я от переживаний потом могу одних зачахнуть, - он откинулся на забор и стал внимательно следить за полётом голубиной стаи, так смешинок в его глазах было совсем незаметно.

  - Ладно, одного кота, - махнул рукой Минька и отвернулся проморгать подплывшие глаза. - Завтра утром, Сань, ладно?

  - Лады, давай пять.

 Минька тонко вскрикнул и присел, не удержав брызнувших слёз от стального пожатия. Бережно растирал уложенную на колене ладошку, другой, здоровой.

  - Аж посинели, - сказал восхищенно Минька, разглядывая пальцы, отказавшие на некоторое время.

  - Кашу гречневую с воробьиным пометом и кирпичем тертым трескай, - посоветовал Боц, - ещё сильнее меня станешь.

  - Да ну-уу?..

  - Я тебе говорю, только кирпич красный, не белый, смотри не попутай...

 

  На следующий день желанное мероприятие прошло за считанные минуты. Во двор стремительно ворвался Боц. В руках старый и грязный мешок. С ходу засунул туда кота, крепко затянул горловину и с силой ударил в стену дома, ворота, дважды высоко подкинул и не поймал. Сидор не то застонал, не то завыл тоскливо, так тоскливо, что Минька примял ладошкой стайки мурашек на руках и темени.

 На окраине поселка, у железнодорожного полотна они остановились. Мимо, громыхая на стыках, набирал скорость порожний товарняк.

 - На вагон? или под?..- не дожидаясь ответа, Боц уже ловчился уложить мешок на рельс. Тревожно агукнул локомотив. Минька струхнул, живо представив кровавое зрелище.

  - На вагон...- промямлил он еле слышно,

- на вагон, Саша...

 - Заказ понял, - сказал с долей разочарования Боц, отошёл от полотна и, крякнув от потуги, зашвырнул мешок через борт вагона. - Попрощайся с дяденькой, неуч!..

  - До свидания, - пролепетал Минька. Боц едва не лёг от смеха, на него глядя, - глаза всклень, не проморгаться, улыбка жалкая, съёженный, как старичишка, право же, в этой сценке Минька смотрелся прекомично.

 

Желанная житуха

 

 В плечах не харчист, да мешками плечист.

Хлеб на стол, так и стол престол.

Скотины - таракан да жуколица, посуды - крест да пуговица, одёжи - мешок да  рядно.

 

 Всё получилось, как и предсказывала бабуся, да и предполагал сам Минька - батя с исчезновением кота стал неузнаваем. В этот день они отправились по магазинам - по-лучка, мать же за время их похода грозилась испечь какой-то диковинный пирог.

  Красивый, сильный у меня батя, мыслил Минька, украдкой посматривая на него снизу. Своей ладошки из его ладонищи не убирал, хоть и упрела преизрядно. Отец благодушно покуривал, шагал неторопко, по сторонам рассеянно поглядывал. Денёк солнечный, зелено. Сын то приотставал, то забегал на полшажка вперёд, вертел головой горделиво. Вот только почему-то мало кто выражал изумление на происходящее, хоть и сияющая его мордашка приглашала каждого встречного разделить его нынешнюю радость.

  Зашли за вермишелью и сахаром, взяли и конфет. В столовой батя пропустил кружку пива и разворчался, плевался, пожалился знакомому, что дерьмо, мол, моча кошачья, только и поить таких дураков как они вёдрами да крестить поленом, чтобы голову хоть чуток кругами повело. Зашли в универмаг. Отец поправил воротник вольно распахнутой рубашки, пригладил волосы и слегка облокотился на прилавок.

  - Красавица, - обратился он к хорошенькой продавщице, скучающей у окна, - организуйте нам, пожалуйста, сотню тетрадок в кружочек, пузырька два чернил для второго класса и глобус Казахстана...

 - И все?- лениво повела та взглядом в сторону покупателей.

  - Можно бы ваш бюст, но расхватали, поди?

  - Возьмите пачек сто пластилина, вылепите сами в свободное от болтовни время.

 - Пожалуй, вас лучше высечь...- отец запустил ладонь под рубашку, похлопал по груди, дожидаясь искорки любопытства в ленивых глазах, - и я это с удовольствием сделаю...

  - Вот как даже.

 - Да-да, из кизяка или перегноя, с размерами вот только нужно согласовать да и одеждой, ведь скульптура-то того... по моим намёткам будет называться, “В предбаннике”... Когда начинаете позировать?

  - Так ведь с кизяком напряженка...

 Минька переводил взгляд с отца на продавщицу, и чего он тянет, ведь всё присмотрено заранее. Но отец продолжал плести какие-то малопонятные словесные кружева, продавщица уже совсем доброжелательно посмеивалась, и Минька решил напомнить о своем существовании.

 - А-аа, сей момент, Миха. Расстарайтесь нам, Ириночка, сумочку вон ту заплечную выдать, а туда загрузите краски, карандашики, альбом...

  - Тетрадок и ручку...

  - Ага...

  - И револьвер, - осмелел совсем Минька.

  - Н-да, и оружие, вон то, с кобурой, системы наган, патронов много не сыпьте, десятка два... у Михи лицензия на отстрел всего лишь трех тёщ да воробья с комаром... Давай, Миха, еще вон тот фонарик возьмём, ведь цены ему нет, без батареек, воткнул в розетку на ночь и готово, неделю может пахать без передышки?

 - Давай, - поддержал севшим голоском Минька.

  - А еще вон ту дудку, матери, плясать под неё будем... Ну вот  и всё, вроде бы, рюкзак полон, ничего не забыли, а, Миха?

  - Ничего, пап... даже наоборот...

  - Вот и превосходно. Сколько с нас?.. Платить в кассу или вам лично, в ваши расто-ропные и умелые руки, о маяк кооперативной торговли?.. Ты иди, Миха, потихоньку, я догоню, вот только благодарность черкну в жалостную книжечку...

 Минька пошёл, едва удерживаясь от перехода на любимую рысь с прискоком. В широкое окно универмага было видно, как на прилавок склонились отец и продавщица. Он что-то говорил невозмутимо, она, прихлопывая рот ладошкой, заразительно смеялась.

                              

                                                       *          *          *

 Двенадцать дней и ночей продолжалась тихая богатая радостями жизнь в семье Миньки. Отец творил чудеса: поправил заборы и ворота, залатал крышу, вечерами поливал грядки, выложил дорожки из плитняка, дважды ходил с сыном на рыбалку. Через получку твердо решили обзаводиться велосипедом. Красота!..

 Но тут объявился Сидор. Тощий, со сваляной блеклой шерстью, в репьях и комочках присохшей грязи, он лишь весьма отдаленно напоминал былого красавца. Мать с причитаниями отмыла его в тазу со стиральным порошком и теперь только успевала пополнять плошку, то супом, то сметаной, то колбасой и рыбой.

 Отец резонно замечал, а не жирновато ли потчевать кота тем, чем и сами-то не каждый день балуются. Мать раздраженно отмахивалась. Вообще-то, Минька примечал, что она, вроде бы, совсем беспричинно и часто стала покрикивать на отца. Тот лишь вяло огрызался и уходил во двор или на лавочку.

 С возвращением кота накал перепалок стал нарастать. Чаще прочих мать повторяла при наскоках определения: “кобелина”, “потаскун” и почему-то “сластёна”. После очередного наскока матери Минька не выдержал и укорил ее:

  - Все тебе чего-то, мамочка, не по нраву... он уж и велик согласный взять, не пьёт, а ты всё придираешься...

  - Несмышленыш ты мой вихрастенький, - крепко прижимала его голову мать, щекотно целовала за ухо и в темечко, - золотаночка ненаглядная...- На затылок Миньки упала тёплая капля. Ну вот, опять мокрое дело.

  - Ну ладно тебе, - хмурился он, - рёва какая, вот посмотришь, он ещё лучше станет, вот только...- вовремя прикусил язык и глянул настороженно. - Мам, ты стели мне в сундуке снова, ладно? я там спать буду для тренировки... в моряки думаю идти, вдруг, на подлодку определят...

 Минька хитрил, прослышал недавно, что самый мстительный зверь - кошка, запросто спящего человека удушить может. В сидоровских глазищах, таких дьявольских и коварных, жажда мести читалась довольно легко. Это был враг, всемогущий враг, уже внушающий ему суеверный страх. Спать же в сундуке или у бабуси пришлось по старой причине - отец нешуточно запил.

 

Уничтожение кота

 

Много докуки, да нечего в руки.

Горе горюй, а руками воюй.

Всяк хлопочет, себе добра хочет.

 

Отец будто наверствывал упущенное. Смертельно напиваясь, изощрялся в издевательствах над матерью, дважды хватался за нож, и только Минькины голосовые связки, грозящие оборваться от напряжения, останавливали его. А на днях он собрал ее белье и платья, измельчил топором и, облив бензином из паяльной лампы, сжёг.

 Миньку снова обдало на животе и горле густой сыпью, какая нестерпимо зуделась и расчёсывалась до крови. О, как проклинал он себя за малодушие, да пусть бы эту чёрную тварь тогда, на рельсах искромсало на мелкие кусочки, истёрло в порошок и развеяло.

 Пришлось снова идти к Боцу, ублажать ручкой финки. Подкараулив, тот уловил Сидора в петлю веревки и стал быстро кружить вокруг себя. Несколько раз сближался с воротами, и кот, нутряно мякнув, врезался в доски. Ах, как судорожно он извивался в попытке достать задними лапами удавку на горле.

 Минька в кровь кусал губы, бессмысленно топтался на одном месте, готовый или убежать, или разреветься, или припадочно расхохотаться. Когда кот перестал дергаться, а быстрота вращения стала предельной, веревка лопнула. Сидор грохнулся в стену дома так, что посыпалась побелка. И почти тут же вскочил, боднулся ещё раз в стену, развернулся, метнулся в ноги Боцу, но тот с нервическим смешком встретил его сильнейшим пинком и  тогда направление скачков обезумевшего кота обратилось на Миньку.

 Закричал Минька дурно, запечатав лицо ладошками, отвернулся к забору, съёжился в комочек и кричал, кричал, пока Санька силой не отнял ладошки от мокрого лица, не похлопал-погладил успокаивающе по спине. Минька умолк, зато разрыдался неудержимо.

- Да чтоб я больше связался с тобой, нюня!- плевался Боц. - Из-за паршивой кошки и так закатываться... да не ной ты, ради бога, припадочный...

 

 Отец же пил как никогда. Он перестал ходить на работу, прочернел, запустил бороду. Пропил полушубок, костюм, два отреза, ведро пшена для цыплят, а потом и самих цыплят. Когда мать унесла то немногое, что можно было ещё пропить, он избил её и попытался поджечь избу.

 Пора стояла сухая, и не на шутку всполошились соседи. До прибытия милиции, связав его, они изрядно натолкали  ему по рёбрам. Колобынчиха вручила участковому коллективное заявление, где излагалась просьба оградить семью и общество от хулиганствующего элемента.                     

                                                             *          *          *

 Минька решился на отчаянный шаг. К Сидору подкрасться теперь стало не так-то просто, несколько попыток Боца так пока и не увенчались успехом, он стал еще коварнее и осторожнее. Подходил только к матери, кто по-прежнему баловала его разными вкусностями.

 На этот раз мать заполнила его плошку остатками манной каши и молоком. Сидор стал лакать, прижмурившись и поводя усами. Молоко кончилось, но мать добавила ещё. Янтарные глазищи воссияли благодарностью, он перевёл дух и продолжил приятное занятие. Совсем примлел и расслабился.

  Именно в эту минуту и шагнул из-за спины матери Минька, резко шагнул и плеснул ему на морду кислотой из стакана. Концентрированной, серной, аж дымящейся на воздухе от злой едучей силы, что так долго пришлось сдерживать за стенками бутыли.

 Вскрикнул совсем не по-кошачьи Сидор, тонко и пронзительно, заметался по двору, промчался по крыше дома и рухнул в акации, снова промчался стрелой через двор и огород, откуда через сарай и баньку на улицу. Жалобное мяуканье замерло в отдалении.

 К безхозной плошке подкатился Кудря. Зашлась от трескучего хохота, балансируя на

проводе замызганная сорока. Мать, вгорячах, отстегала сына прутком.

- Это всё из-за него, мамочка, из-за Сидора!..- кричал он, и его колотила крупная дрожь.

- Из-за него... и бабуся тебе ведь говорила! из-за Сидора проклятого!..

 - Успокойся, сыночка, успокойся! - она испугалась такого всплеска и что было сил прижимала его к груди, целовала искаженное гримасой личико.

 - Разве папка такой!.. он из-за него такой, из-за него-оо!..

 - Успокойся, из-за него... мы дадим ему, чёрному...

  - Из-за него, мамочка!..

  - Да, кровиночка ты моя! - не сдержала слёз и она, - да тебе-то сызмальства за что ещё такое терпеть приходится!

  - Из-за него!..- захлебывался рыданиями Минька.

  В тот же вечер в сильнейшем жару он слег. Окружающее стало совсем беспорядочным и суетным. То мамка в глаза искательно заглядывает, ладонь холодную на лоб прикладывает, то - бабуся, то полная комната пацанов сделается, орут, балуются, а у него в голове совсем больно отдается, то тётя в белом халате объявится, руку мажет ваткой пахучей.

 Но вот все, вроде, ушли, так Боц с Ширмачом пришел, давай его назюкивать. Он кри-чать, и на подмогу успевает мамка, попить дала, но мало, и чего жадует-то?..

Потолок колыхался отражением в неспо-койной воде, все предметы разжижились и плавали, батя, видно, накурил так сильно. Тяжело ногам стало, глянул, а там Сидор развалился, глазищи злые немигающие таращит. Минька шмыгнул под одеяло и сжался в совсем маленький-малюсенький комочек. Душно, жарко, пот в три ручья, но разве он вылезет, разве осмелится впитать сияние торжества из этих сатанинских глазищ, увидеть лишний раз эту траурную мету на останках их небольших радостей.

                     

                                                              *          *           *

  Увы, не воссиять больше глазищам Сидора ни благодушием, ни благодарностью, ни мнимым торжеством. Задернут чёрный занавес в день. Мрак. Приговор смертный. Но за что?!. В двух шагах дом с родными запахами и звуками, но туда нельзя - там беспощадный враг. Но почему?!.

 

                                                               *           *           *

  Минька открыл глаза и вновь зажмурился. Солнышко в гостях. Заломило в глазах, пусто звенело в голове, устала спина, мозжила отлежанная нога. Дурная утомительная толчея видений кончилась. Жизнь эта, её ход, как будто с ходу, резко приостановилась. С крыльца доносился тихий разговор.

 - ...Сразу я тебе говорила, доченька, не выпляшется у вас жизни, порода у них такая, я и отца его знала, как облупленного, та-акже продавал с барышом да ходил нагишом. Чуть попала лишняя копейка в руки, всё, пошла изба по горнице...

  - Эх, мама, кабы на сердце можно было вовремя прикрикнуть.

 - Конечно, чем не любовь... вслух-то говорить скоромно. Ты о сыне подумай. Вот не будет родителя эти три годика и, думаешь, он опечалится да затоскует? Только роздых мальчонка и познает. Разводись, самый момент и приспел. Чтоб жила без оглядки это время. А замириться, это с ним в одной петле давиться...

  - Да-а, это так, конечно...

 

  Минька повёл взглядом по комнате. Ого, обновки - вместо сундука сервант, телевизор новый... опять мамка в кредит залезла. А это?!. да, никак ведь велосипед?! Минька на пару секундочек даже зажмурился. Точно, велик, новехонький, в масляной обертке. Ну мамка, ну дает!..

 В ногах что-то зашевелилось. Минька с усилием поднял голову. Переваливаясь на холмиках одеяла, к нему пробирался крошечный котенок. Беленький-беленький. Только тапочки черненькие, галстучек на грудке да самый кончик хвостика. А глаза голубенькие - небушка лоскутки.

 Минька откинулся на подушку, счастливо улыбнулся и выпростал руку из-под одеяла навстречу пушистому комочку. Котёнок ткнулся влажным носиком в ладошку и давай намурлыкивать, рассказывать что-то. Сны, должно быть. Что он еще видел кроме снов.

 

     ЧИТАЛКА