ЧИТАЛКА 

   

    ПРО ДЕНЬ КАК ВСЕ

Вот и все. Теперь сна не будет. Раиса обвела взглядом комна­ту с еще не резкими в сумраке предметами. Допенсионная при­вычка — подниматься до зари, к утренней дойке. Коротко всхра­пывал сын, мерно тикал будильник, у двери требовательно мяук­нула кошка. На кухне перед старым помутневшим зеркалом Раиса причесала на скорую руку волосы. Неожиданно ярко, до мельчайших подробностей припомнился сон.

Она бессильно уронила руки: уж не с Люськой ли чего? Аккуратно спеленав голову платком, тщательно упрятала под него волосы. Выйдя на подворье, стала прикладывать так и эдак сон к известным толкованиям.

А приснилось ей, словно кружится она, распластавшись кор­шуном, над самой землей, низко-низко, против своего дома. Хочет приостановить вращение на самую малость, за землю или забор цапнуться, да не дотягивается никак. А ночь хоть глаза коли! Сквозь щели в ставнях же виден свет, и вот кто-то ходит по горнице безостановочно, вот кто-то ходит — только тень мель­кает. И ни звука. Вдруг она уже на печке оказалась, а выгля­нуть за шторку не может — руки-ноги сковало. Тут на край печи кто-то мешок поставил, шевелится он, завязка распускается, и в горловине пальцы худые показываются. Раиса хотела закри­чать, а голоса нет. Тут с угла треск, бревешки стены посыпа­лись, рухнул кусок потолка, и в проеме появилась гусеница трактора... Обломки стали ее душить, и она проснулась.«Диво какое-то будет»,— заключила Раиса, ну, что будет, то будет, наше от нас не уйдет, и подправила под платок русую прядку, на добрую треть посеребренную. Раисе пятьдесят семь, худощавая и крепкая еще женщина. Сероглазое лицо приятно, несколько темновато и обветренно.

Позвякивая цепью, вылез из будки Пират, потянулся, подраги­вая хвостом в истоме, встряхнулся. С распахнутых дверей сарая дохнуло парным теплом.

— Кто? — шевельнулся петух с насеста.        I

— Кто? — шумно вздохнул Борька, часто-часто зашворкал чутким пятаком, завозился массивным телом, поднимаясь, цокотнул копытцами в настил. Гоготнули во дворе гуси, буркнули курушки, выдали сиплый кряк утки, с закута глухо мемекнул баран.

Пират прицыкнул на всех строго.

Отражая светлый, выгнутый прямоугольник двери выверну­тым на хозяйку глазом, шумно дыша, тянулась за привычным кусочком Зорька, с губ ее до полу вытянулись стеклянные нитки. Звонко и бодро отозвался подойник на упругие струйки.

Раиса выпустила промяться Борьку, овечек, подчистила тем временем их места.

«О чем я думала-то?» — встрепенулась она, услышав нара­стающий звон в правом ухе. Звон этот верная примета того, что исполнится ,то, о чем думала в данную минуту. «Ничего, еще позвонит»,— пообещала себе Раиса.

Стало уже светло. На востоке редкие подволоченные снизу облачка, вверху, на бледной голубизне они вовсе перышками распотрошены, а средь них несколько рыхлых следов реактивных самолетов, а вон и сам крестик серебряный мелькнул, словно благословляя начинающийся день.

— Ну-ка в реку,— поддразнила она петуха.— Поздновато ты нынче что-то стараешься, для засонь самых  распоследних. Сцедив молоко, поставила на плиту яичницу.

— Володя,— потрепала за ногу сына,— вставай, сынок. Вста­вай, я на стол собираю...

Вовка позавтракал и уехал.

Раиса стала перепускать молоко на сепараторе, изредка позе­вывая от однообразного занятия. В углу, отгороженном занавес­кой, завозилась мать.

— Нянька,   нянька,— плаксиво   затянула   она,— ну   дай   сахарцу, нянечка...— Раиса помогла перебраться легонькому, иссох­шему тельцу на специальный стульчик с горошком, поменяла простынь. Намяв в бульон хлеба, накормила с ложки. Уже боль­ше трех лет старуха не в себе — в детство впала. Изредка нахо­дит прояснение, и она истово молится, просит у бога смертушки. Пять дочерей и сын есть у нее, кроме Раисы, договорились со­держать попеременке, по два месяца каждый.

— Ня-а-анька, ну скажи Петюне, чтоб не колотился так боль­но,— заплакала старуха.

— Вот я тебе, озорник! — строго прикрикнула Раиса, и взгля­нув на мать, вздохнула.

— Эх, маманишна, ты маманишна, как и не было сроду здо­ровущей бабы, в одиночку, без мужа, кто с войны не вернулся, поднявшей на ноги семерых ребятишек.

— Рая! — крикнула от ворот соседка.— Едешь  иль нет нынче?

— Иду-иду!.,  уже кончаю...

У калитки ее ждали несколько баб. С сумками, банками, би­дончиками — на базар собрались.

Громыхнув дверьми, отворила гараж, поежилась от стылого металлического дыхания стен и машины. Холод сиденья увели­чил знобкие волны мурашек, гуляющих по телу. Покойный муж поставил гараж с умом — на горке, отпускай потихоньку  ручник  да и выкатывайся наружу, аккумулятор бережется.

«Луазик» споткнулся на включенной передаче и завыл, наби­рая обороты. Установив средний газ на прогрев двигателя, пошла за собственной поклажей. Десятилитровый бидон молока, трехлит­ровая банка сливок, в белом холщовом мешочке тушки пары кур и утки, в миске сметана, густая, делимая лишь ножом.

Раиса обошла машину, попинала скаты, проверила уровень масла, усевшись за руль, всмотрелась в приборы — все вроде в порядке.

— Угнездились, клушки? — обернулась она к пассажиркам, которые еще возились и похохатывали.

                    Ой, мамочки, кабы не порушить чего! — закатывалась Игуменчиха, самая крупная и толстенная бабища.— Да какой он у тебя востроугольный, «луноход»-то, так и норовит чего-нибудь в зад али в бок впиться.

          Ходи  пешком, — советовали  бабы, - талию  соблюдешь.

Переваливаясь на выбоинах, стали разворачиваться.      

 - Стой! - закричали    вразнобой    бабы. - Шапоклячка вон костыляет, подбери, она места мало занимает.

Раиса улыбнулась невесело, не позавидуешь этой высо.хшей в тростиночку, состарившейся раньше времени бабенке. Пять ртов у нее  мал мала меньше, а мужик пьет беспробудно, тащит из дому последнее. Поджидая ее, досуха протерла запотевшее стекло.

На выезде из деревни, у могилок, притормозила и вышла, присела на корточки, заглядывая под машину. Покосилась украдкой,— вон они, два памятничка, две звездочки, сынок да муж, полеживают себе. Не изменяла собственному закону — хоть на минутку приостановиться, понаведать их мыслями. Перед тем как встать, еще раз оглядела нарядные изгороди, кресты-памят­ники  и  нечастые клены

Тишина и умиротворение.                                   ,

- Начинаем  разваливаться? — осведомилась Игуменчиха, «луноходу» за его неказистый вид больше всего доставалось именно от нее;— Мой недавно говорит, будут клепать машинешку, возьму штук пять корыт, что в сельпу навезли, движок с бен­зопилы пристрою  — хуже Райкиной все равно, мол, не будет...

- Ладно тебе болтать! — отмахнулась Раиса. Заныло сердце при мыслях о Коленьке,  сыночке-последышке ее разненагдядном, гибели его несуразной - утонул,  торопыга, в восемнадцать как раз перед армией. А месяца два с небольшим спустя мужа похоронила —  давняя болезнь легких со смертью сына не дала долго за­держаться на этом свете. Полеживают теперь бок о бок, семейно.

Вот  город.  Сержантик у поста ГАИ смеется, машет жезлом приветливо, с их деревни парнишка. У базара бабье, покряхтывая и поругиваясь, выбираются через неудобную дверцу наружу, суют полтинники, Раиса не отказывается — на бензин да запчасть ка­кую сгодится. Таксисты, к слову, за эту же дорогу меньше троя­ка не дерут, но ехать к ним отказываются — дороги  никудышные, не хотят гробить машины до сроку.

— Савишна,— окликнула   Раиса  бабенку,  которую  дразнили Шапокячкой, —   поди сюда,  Савишна.— Та, скособочившись от сумки, вернулась.— На,— сердито сунула ей монету,— я   тебе что всегда говорю, вылазь последняя, поговори со мной для близира, пока все не отойдут.  Экая ты непонятливая...— Савишна покорно кивнула и побежала следом за бабами.

Раиса последние два года и знать не знала стоять на базаре. Раз подошел к ней солидный из себя дядька и предложил достав­лять  молочка да и прочие продукты прямо к нему на дом. Денег у него, видать, куры не клюют, потому как, услышав о ценах, по ее прикидкам довольно высоких, даже бровью не повел. Жил он в небольшом районе больших одноэтажных домов, там одни начальники сплошь селились. Вскоре примеру дядьки последова­ли и соседи, продукты стали заказывать загодя, ездила же она два раза в неделю. И она и они такой раскладкой дел были пока до­вольны.

Посигналила у  калитки и запоздало вспомнила — по субботам наказывали приезжать попозже, к девяти, сейчас же — восемь. Пришла голоногая с неубранной головой хозяйка, зябко запахи­ваясь в пальто, из-под которого выглядывало красивое кружево комбинации.

— Петровна,— остановила она уходящую заказчицу, попра­вила и без того безукоризненно сидящий на голове платок и по­трогала рычаг скоростей.— Слышь,  Петровна, что это там за ку­десник выступает, афишек понаклеили кругом, сказывают, чуть ли не мысли читает?

— А-а,— отмахнулась Петровна,— есть такой. Билетик до­стать, что ли?

— Ну да, парочку. Я этот раз  ткнулась, уже нет, говорят, распродали. Достань, пожалуйста. А я вам мяса постненького подвезу в другую субботу, овечку хочем резать, бешбармачок за­делаете из свежатинки, вкусня-аатина...

— Достану,  достану,  Раиса Степановна,— улыбнулась Пет­ровна.

Домой Раиса поехала не сразу, заглянула на базар, в мага­зины кое-какие, купив крупы, селедки и пива Володьке. С не давнего времени  появилось у нее одно увлечение. Поставит машину на стоянку, а сама на стадион или во Дворец спорта загля­нет. Мальчишек, молодежь все наблюдала, погодков Колькиных, таких здесь полно, рослые, ладные собой — не налюбуешься. По субботам и воскресеньям здесь особенно людно, обязательно со­ревнования какие-нибудь проводятся. Публика беззаботная, шум­ная и веселая — детвора, что с нее возьмешь; то, что балуются да раздерутся ненароком, так только в этом возрасте и побало­ваться. Потом, со взрослостью, это все само отойдет. Вон Вовка ее только дом да работу и знает, невест искать даже надоело, так и нудится холостяком, а помощницу в дом сыскать давно бы пора, четвертый десяток ведь начал.

Нынче во Дворце бокс. Сердце у Раисы обливается при виде расквашенных носов и губ, но смотреть все же нравится, муж­ская твердость проглядывала в мальчишках, характеры. Подсела сзади к группе юных болельщиков. Как раз на ринге не на шутку полосовались два упрямца, не желающих уступать друг другу. На бокс это беспорядочное мельтешенье рук походило мало.

— Колхо-о-з,— цедил  симпатичный блондинчик, нервно мас­сируя кулаки.— Колхоз! Один точный удар, и позвоночник в кустах...

— Как это еще? — заволновалась Раиса.

— Ну  сбоку, сбоку разочек! Он же руку опускает... или снизу от корпуса! — Блондинчик вскочил и показал, как снизу.— Ну не колхоз ли? Дубье!

Раису задело такое отношение к  деревенским.

— А что, раз «колхоз», то и драться не умеет? — спроси­ла она.

— Везде есть самородки,— авторитетно сказал крепыш, сидев­ший слева от блондинчика,— это же просто как присказка, ма­маш... Так все говорят.

Раиса вправила под платок прядку волос.

— У меня сын, Вовка, такой же, как вы, по годам, без правил всяких даст в ухо, винтом любой идет.

— Пусть сюда приходит,— поглаживал блондинчик шелко­вистые реденькие усики.— Если заготовка хорошая, пообтешут, конфетку сделают... На полутяжей у нас голод... Мальчишки отвернулись, повскакивали и стали кричать,  размахивая руками — выступал их друг.

— Эх ты, собака два нога,— вздохнула Раиса,— «пообтешут», говоришь-то как замороченно.—• Глянула на часы и встала — пора возвращаться.

Денек разошелся. Отошедшая от морозца прошлогодняя трава на газонах блестела. Грибной дух прелых листьев смешивался с тонким запахом тополиных почек. Воробьи, топорща хвостики и выпячивая зобы, гомонили у обочины дороги. Полная достоинства, трусила по своим делам бездомная болонка с разноцветным пуком пакли в зубах. «Ишь, какая хозяйствен­ная»,— не сдержала улыбки Раиса.

Напротив Дворца, на фасаде жилого дома по частям устанав­ливали большой плакат, на котором был изображен молодой му­жик с правильным, незапоминающимся лицом, в кожаном перед­нике, с молотом в руках. Раиса остановилась пораженная. Как же так? Мужик только замахнулся, а цепь с наковальни кусками брызгает во все стороны. Чудеса, да и только.

Раиса села в кабину, повернула ключ зажигания и глянула на часы — пора возвращаться, мать-то третий час без присмотра.

Вечером, после ужина, переделав все домашние дела, Раиса сидела в жарко натопленной комнате, читала газету, изредка по­глядывала на Вовку. Разомлевший от тепла и горячей пищи, он кирпично полыхал лицом.

— Смотри, что пишут про  вашего брата, тракториста,— Раиса оторвалась от газеты.— Вот, слушай: «...некурящие сельские жи­тели, работающие механизаторами,  получают куда большее коли­чество канце-ро-генных и прочих вредных веществ, чем курящий водитель такси в городе».— Раиса взглянула на сына.— Это как же получается? В городах столько заводов дымит, а выходит, воздух там даже полезнее нашего? Бросай тогда к чертовой матери такую работу!

Похохатывая, Вовка разломил  утиное бедрышко.

— Ну, мамка, ну дает. Матвей Иголкин вон третий десяток приканчивает, как на трактор сел, курит, пьет, детей пятеро и хоть бы хны ему, гоняет, аж пиджак заворачивается,  два трак­тора только при мне наносил.

 

— Так это  кабы все? — потрясла газетой мать.— Тут вред­ность еще и с другого боку. Слушай... Оказывается, самая шум­ная улица города и в подметки не годится трактору, зато его грохотанье почти одинаково вредно с реактивным самолетом и взрывом бомбы. Понятно?..— Она положила очки на стол.— А ты, собака два нога, Матвеем мне тыкаешь, у того кожа, как у бегемота, да и сам он медведь, а тут про нормальных

— Давай сюда, так... А я тебе шанежку,— сказала старуха за шторкой.

— А мне? — хохотнул Вовка.

— Ладно тебе,— нахмурилась Раиса.— А вот интересно при­думали, не перевелись головенки светлые, хотят делать такие машинки, в которых сила этого шума в музыку приятную пере­рабатывается, а дымы и копоть разная в запахи вроде одеколон­ных.

Вовка снова хохотнул.

— Ну и дошлая ты, мамка, навыкапываешь всякого. Это ка­кой же смак без шума, без духа солярочного, так и задремать можно ненароком. А это — как сядешь, как  сунешь ему  шестую и поскакал!

Мать махнула рукой.

— Тридцать лет, а ума нет, я так да-авнехонько бы на твоем месте в город удрала. Чего тут киснуть?

— Ладно... иди смотри телик, там сейчас «В мире животных» начнется, тебе же нравится.

— Угу,— зевнула она, хлопая ладошкой по рту.— На работу схожу попозже.

— Ты давай кончай с этой работой уборщицкой. Денег тебе, что ли, не хватает? Заслужила пенсию — посиживай дома. И так с хозяйством уламываешься...

Раиса ушла в горницу и уже оттуда отозвалась ворчливо:

— Разгунделся... Водички в баню  иди натаскай.

«Что деньги, деньги дело наживное,— продолжила она мыс­ленно спорить с сыном,— самое главное — в согласии с самим со­бой жить надобно, а деньги, коли  здоровье есть да голова, никуда от нас не денутся. Шибко больших, конечно, не поведется, а по нашим запросам так по самые ноздри хватит. Люське надо было помочь при покупке машины, помогла, дала почти на половину стоимости, и пояса с голодухи не подтягивала, не тужилась особо. Только бы жили ладно, зятек вроде хороший, зря ее  не обижает».

Посмотрев телевизор, вошла во двор и направилась  к конторе.

На лавочке  у конторы сидел Прохор Шмакин.

— Присядь-ка, Рай, на минутку,— похлопал он по скамейке.

          Да некогда мне  рассиживаться...                             
С полгода Прохор в ее ухажерах. Пришел как-то раз,  внимательно оглядел дом, подворье, покивал сам себе одобрительно.

          В избе сел у порога на корточки, покурил, аккуратно роняя пепел в ладошку,  деликатно покашлял.

— Ну что, Раиса Степановна, хватит нам мытариться поодиночке. Давай сходиться; жить можно хоть у тебя, хоть у меня, места везде хватит. Хозяйка в тебе чувствуется крепкая, по нраву мне такие.  

— Как лошадь в упряжку выбираешь,— сказала Раиса.— Зубы-то не глянешь? С чего это ты, разлюбезный, взял, что я мы­тарюсь? Ошибаешься, и крепко, нет мне надобности в вас, кобелях. Полгода бы хоть отвел супружнице-то покойной, женишок. Иди отсель, нечего воздух травить...     

Прохор надежд не оставлял, лобовую атаку сменил на обхо­дительные маневры. Раиса ему давно нравилась.

— Ты присядь, присядь, — повторил он.  

— Некогда мне,— отозвалась Раиса.— Да и говорить мне с тобой не о чем.          

— Степановна,— высунулся  из-за  двери  управляющий  отделением.— Зайди ко мне,  дорогуша, нужна по горло,  посылать уж  за тобой хотел...  Выручи,  родненькая,  подмени  на   полмесяца Бацуниху, заболела опять окаянная...

          Мама сейчас у меня,— вздыхала Раиса.— Разве бы я отказалась, совсем она плохая. Ровно за дитем грудным надзор требуется. Скоро Манька, сестренка моя, заберет, тогда руки немного развяжутся.

Это какая Манька, та, что дезинфектором в санэпидстанции?

— Ага, она, всю жизнь там урабатывается, лет сорок.

— Я с ней поговорю, завтра же, буду в районе и поговорю,— заговорщицки подмигнул управляющий.— Иначе, Рая, гибель орла...

Вот оно диво-то, вспомнила сон и разговор с управляющим Раиса, разбирая, постель,— на работу зовут — не так уж и стара, зна­чит. Накрывшись одеялом, по привычке пошептала бессвязные куски разных молитв и обращений к Богу насчет здоровья и бла­гополучия детей, близких, своего тоже. Поежилась от прохлады простыней. В правом ухе снова зазвенело. Раиса улыбнулась счастливо. Поворочалась, угнездываясь поуютнее. Незаметно стал подступать сон, мысли начали путаться, истончаться и таять, не успевая вживаться в сознание. «Печь что-то стала подымли-вать... От Люськи писем давно не было... Оградку с памятничками подкрасить надо — родительский день скоро... Не разбаловала ли Бацуниха своих буренушек?.. Вовке, новый трактор пообещали...»

Вот и отгорел денек.

День, как и все до этого, чем-то лучше, чем-то хуже — всего хватает. Жизни капелька крохотная. Назад оборотишься — не разглядеть, впереди тем более. Только на ощупь быстротечных мгновений и осязаема. Тем и радует.

 

     ЧИТАЛКА